Страница 14 из 80
В августе 1918 г. Добровольческая армия отбила у большевиков Анапу. Начались новые аресты и казни. В своих воспоминаниях Е. Скобцова беспристрастно свидетельствует, что невинных людей казнили как большевики, так и белогвардейцы, а настоящим негодяям часто удавалось избежать наказания при той и другой власти. Измотанная подпольной работой, Кузьмина–Караваева вернулась домой в октябре 1918 г. Она надеялась, что будет здесь в безопасности, однако была арестована и предстала перед судом. Просидев три месяца в"каталажке", она была выпущена под залог, а суд над ней откладывался до 2 марта 1919 г. и состоялся в Екатеринодаре (т. е. в течение почти полу года она находилась под угрозой смертного приговора – "за комиссарство" – на основании приказа № 10 Правительства Кубани). В конечном счете, вероятно, не без влияния видного деятеля Кубанской Краевой Рады (а одно время ее председателя) Д. Е. Скобцова[53], будущего второго мужа Кузьминой–Караваевой, и благодаря умело построенной защите она была приговорена к минимальному наказанию – двум неделям ареста, а затем освобождена по амнистии. Предположительно в 1919 г. Кузьмина–Караваева вступила в брак с Д. Е. Скобцовым, от которого у нее было двое детей – сын Юрий (ср. имя героя ее повести"Юрали") и дочь Анастасия. В 1919 г.
правые эсеры на Кубани стали отстаивать самостоятельность края, против добровольческой борьбы за"единую и неделимую"Россию. Эти взгляды были чужды Е. Скобцовой и ее мужу (брат Е. Скобцовой Д. Ю. Пиленко был белым офицером), именно тогда, вероятно, она отошла от партийной работы и посвятила себя семье.
Весной 1920 г., после поражения Белой армии на Кубани, Е. Скобцова вместе с матерью, шестилетней дочерью Гаяной и младенцем Юрием покинули родину. Через Грузию они попали в Константинополь, где воссоединились с Д. Е. Скобцовым, затем – в Югославию, где в 1922 г. родилась Настя, а в начале 1924 г. семья добралась до Парижа[54].
Прежде чем говорить об осмыслении Е. Скобцовой событий революции в произведениях первого эмигрантского периода, заметим, что в"Руфи"о революции практически не говорится, там – центр тяжести на другом. Единственное исключение – стихотворение"На праздник всех народов и племен"(97–98). Вот его краткий"пересказ". На праздник всех народов, когда Бог будет их судить, придет и"богоизбранный"русский народ, придет нищим странником, каким был, придет не искупленным, не святым. Народ этот жил тяжелым крестьянским трудом, трудился безропотно и безотказно, но"по полям его прошла зараза, / И все смешал нежданно темный гнев". Волею судьбы народ оказался орудием возмездия, он сорвал с"грешных плеч"порфиру и разрубил гербы старинных родов. Когда же он приблизится к подножию Судии, против него будут свидетельствовать все силы зла. Они скажут, что никто в России больше не хочет пахать, крестьяне голодают и нищенствуют, вместо справедливого суда, который народ должен был свершить по воле Божией, он крушит все без разбора, не пытаясь уберечь от огня и меча даже дом ближнего, нет в нем ни смирения, ни веры.
Тогда выйдет из среды народа"ясноглазый старик"и скажет Богу:"Это все правда, оправдаться нам действительно нечем, раньше, когда Ты велел, мы растили хлеб, чтоб было чем прокормиться детям и женам, когда же Ты призвал народ осуществить суд, народ судил по Божиим законам, хотя и не знал как,"ведь каждый в мире слеп".
В этом стихотворении много верных предсказаний о русской революции – о голоде и разрухе, к которым она приведет, о слепом характере народного гнева. Тем не менее, характерно понимание революции как исполнения Божьей воли и суда, а смирения народа как слепого орудия Божьего гнева. Показательно и именование народа"богоизбранный", как Ветхозаветный Израиль, – еще не искупленный и не святой народ, орудие в руках Божиих. Таким у Е. Скобцовой было понимание и оправдание народного восстания в период"Руфи".
В"Равнине русской", написанной в эмиграции, Е. Скобцова связывает революцию в первую очередь с"волей к земле"(415). Воля к земле, желание ее, сравнивается, в свою очередь, с мессианским, поистине религиозным чаянием – пришествия Спасителя:"Как в дни светлой заутрени стоит народ, ожидая чуда (sic! – Г. Б.), так в те незабвенные дни весь народ замер перед воочию совершаемым чудом и верил, что все сроки исполнились, что чаяния долгих столетий (о земле, воле, счастье – Г. Б.) воплотятся сегодня. Так было"(415).
Мы вновь встречаем здесь слово"чудо". Ясно, что параллелизм между мечтой о земле, о том, чтобы земля принадлежала народу, и чаянием грядущего Судии–Мессии, может привести к подмене одного другим. Как показывает, анализируя причины гибели крестьянской общины, социолог С. Лурье, многие крестьяне, получив от большевиков, осуществивших аграрную программу эсеров, землю, прониклись доверием к государственной власти, несмотря на атеизм последней, – главное было получить землю. Когда же власть (еще до коллективизации) стала насаждать свою идеологию на селе, эта идеология прививалась вместо былой веры. Так была подорвана крестьянская община как община верующих, после чего можно было проводить коллективизацию – снова отнимать землю[55].
Желание получить землю (воля к земле) было в народе поистине неодолимым и в определенной момент перекрыло христианскую веру. Этот вывод ученого подтверждается свидетельством Е. Скобцовой. Чаяния самой Кузьминой–Караваевой были, конечно, далеки от чисто материальных, она грезила о новом состоянии народа и всего человечества, чаяла"нового неба"и"новой земли". Нет сомнений, однако, что ее вступление в партию эсеров предполагало, что в ее чаяние составной частью входила"социализация"(передача земли в общинное землевладение)[56]. Народ должен был получить землю и строить на ней новую жизнь, пронизанную истинно христианскими началами. Участие в революции на стороне эсеров не шло вразрез с предыдущими христианскими взглядами Кузьминой–Караваевой, оно было для нее насквозь религиозным. Следует, однако, признать, наличие в этих воззрениях одновременно двух порядков –духовного ("преображенье темной плоти") и материального("социализация"земли). Двусмысленность желания осуществить сразу и духовные, и земные цели выявилась, когда аграрной политикой эсеров воспользовались для своих целей – захвата власти – большевики. Они тоже предложили"землю – народу", но без всякой религии, точнее в рамках той"религии", где материальное объявляется"первичным". Как более последовательная и бескомпромиссная, эта идеология победила.
Участие Кузьминой–Караваевой в революции и Гражданской войне было вполне логичным и религиозно мотивированным, несмотря на кажущуюся непоследовательность человека, совершавшего до этого аскетические подвиги, а теперь перешедшего к политической и (потенциально) террористической деятельности. Даже последняя – террор против большевиков – понималась Кузьминой–Караваевой религиозно. Свидетельством тому – описание мотивов покушения на Троцкого (в"Равнине русской" – Гродского), которое готовила Катя Темносердова, чья фамилия говорит, видимо, о тьме, лежавшей на ее сердце. (Катя – героиня автобиографическая – как многие лирики, Е. Скобцова и в прозе писала, в первую очередь, о себе, а тот факт, что в эмиграции Е. Скобцова признала, что в годы революции тьма лежала на ее сердце, говорит о многом). Вместе со своим братом – активистом партии правых эсеров – Катя решает совершить покушение на Гродского. Ей кажется, что"сейчас нельзя думать о том, чтобы сохранить свои белые одежды… надо взять на свои плечи грехи и тяжести многих… ответственность за темную волю народную"(467).
Е. Скобцова очень точно показывает, чем религиозное понимание терроризма (характерное для Кати) отличается от обычного героического (которое выказывает ее брат Александр). Катя"чувствовала убийство не только как подвиг, но и как грех. И это нужно было, потому что подвигом одним нельзя было насытить душу. Нужно почувствовать себя на дне пропасти, нужно было дойти до того, чтобы потерять себя в страхе и отчаянии, – и только тогда поступок мог получить полную силу, мог оправдать себя и стать толчком для многих других людей"(477). В отличие от такого"религиозного"понимания терроризма, для Александра террор – только подвиг, а террорист не убийца, а"герой и жертва"(478).