Страница 18 из 28
Несмотря на редкое умение владеть собой, Государь не мог скрыть пережитого потрясения, но он быстро оправлялся среди семьи. Он отдавал ей большую часть дня, а остальное время читая или гулял с князем Долгоруковым. Ему было воспрещено заходить в парк, но оставили для прогулок небольшой сад у дворца, теперь уже окруженный цепью часовых. Император относился ко всем строгостям с полным спокойствием и покорностью. Никогда ни одно слово упрека не сошло с его уст. Одно чувство им владело, и оно было еще могущественнее, чем привязанность к семье: это — любовь к своему Отечеству. Он был готов все простить тем, кто ему причинял унижения, если они сумеют спасти Россию" [7, 58].
В это же время Временное Правительство вело переговоры с Британским правительством о возможности выезда Императорской Семьи в Англию. Не вдаваясь в детали этих так ничем и не закончившихся переговоров — об этом достаточно написано у многих авторов (см. 3,55, ср. 91; 4,71; 7,58-59; 9,33-35; 12,15) — отметим лишь желание Царской Семьи уехать за границу и в подтверждение этого процитируем дневниковую запись Императора от 10(23) марта: "Разбирался в своих вещах и в книгах и начал откладывать все то, что хочу взять с собой, если придется уезжать в Англию" [5, 628].
Начался почти пятимесячный период неопределенного пребывания в Царском Селе — едва ли не самого спокойного за все время заточения царственных узников. Дни проходили достаточно размеренно — в совместных семейных трапезах, прогулках и беседах, возможности которых, правда, становились все более ограниченными, все более редких встречах с друзьями, чтении — и регулярных богослужениях.
Уже через два дня после возвращения Государя в Царское Село отец Афанасий Беляев аккуратно запишет в своем дневнике: "11 и 12 марта. Суббота и Воскресенье.
По прибытии во дворец мы были встречены комендантом и дежурным караулом. Войдя в коридор нижнего этажа, где расположены покои Их Величества, ко мне подошел камердинер Государя и сказал: "Его Величество вас просит зайти в его комнату. Он хочет сказать вам несколько слов о предстоящем служении по Дворцовой церкви". На эти слова молодой прапорщик, сопровождавший нас, ответил: "Этого сделать нельзя" и, обращаясь ко мне, заявил: "Потрудитесь идти в церковь, разговаривать с ним нельзя". Удивленный камердинер возразил: "Позвольте, я передам об этом Его Величеству", но грозный караульщик категорически заявил: "Это для меня все равно. Я не могу допустить никаких свиданий с кем бы то ни было и никаких сношений". И так нас провели в церковь без остановок в полном молчании. Спустя несколько минут, еще до начала службы, пришел в церковное зало гофмаршал Бенкендорф и от имени Государя просил меня совершать службы в дворцовой церкви по воскресным и праздничным дням.
и вообще как держать себя со всеми служащими во дворце? На это комендант ответил: "Указаний никаких нет, но, конечно, на вопросы со стороны Государя отвечать следует, хотя разговор должен быть не политический и в присутствии дежурного караула. В обращении названия лучше избегать, хотя я называю его "Ваше Величество". От личных свиданий в собственных комнатах уклоняться, и вообще чем меньше будет поводов к нареканиям со стороны караула, тем лучше будет для арестованных". И действительно, Государь и его супруга настолько деликатны и благородны, что сами являются к богослужению тогда, когда мы облаченные стоим в алтаре, и уходят из храма после службы раньше всех... Стоят в церкви совершенно отдельно за ширмами, занимая небольшое место в углу, с отдельным ходом. Первый раз в присутствии Государя, за великим входом, когда нужно было вместо Благочестивого Самодержца Государя Императора и пр. говорить о Державе Российской и Временном Правительстве, я не сразу мог собраться с силами и едва не разрыдался, надорванным голосом, сбиваясь в словах, закончил поминовение... 24 и 25 марта служил всенощную и Литургию и опять всенощную на воскресенье. За всенощной раздавал освященную вербу по одному очень мелкому прутику. Даже и в этом сказались неуважение и арестантский режим.
27 марта... Готовлюсь служить Литургию Преждеосвященных Даров, которая начнется в 11 часов. Служил Литургию, читая за каждым часом Евангелие от Иоанна, прочитал три главы. За Литургиею были и усердно молились: бывший Император Николай Александрович, Александра Феодоровна, Ольга Николаевна и Татьяна Николаевна и все живущие приближенные к ним лица...
30 марта (Великий Четверг — И. И.). Гулял по залам дворца... Около 12 часов кончилась Литургия, за которой усердно молилась Царская Семья и все причастники. Скромно приступили к Святой Чаше которым я сказал несколько слов, выслушанных и всеми присутствовавшими в храме... В 6 часов началась служба с чтением 12 Евангелий. Богомольцы те же, всех около ста человек со свитою и служащими, в присутствии дежурного караула. Прекрасно пели певчие — придворного хора четыре солиста, особенно "Разбойника благоразумного". Служба шла благоговейно и умилительно, хотя и с большими сокращениями: читалось Евангелие и после каждого чтения пелась одна стихира. Вся служба продолжалась 1 час 40 минут. Их Величества всю службу слушали стоя. Пред ними были поставлены складные аналои, на которых лежали Евангелия, так что по ним все время можно было следить за чтением. Все простояли до конца службы и ушли чрез общее зало в свои комнаты, чего до сих пор не делали. Надо самому видеть и так близко находиться, чтобы понять и убедиться, как бывшая Царственная Семья усердно, по-православному, часто на коленях, молится Богу. С какою покорностью, кротостью, смирением, всецело предав себя в волю Божию, стоят за богослужениями.
И у меня, грешного и недостойного служителя алтаря Господня, замирает сердце, льются слезы, и, несмотря на гнетущую тяжесть затвора, благодать Господня наполняет душу, и слова молитвы льются, свободно касаясь и проникая слух молящихся...
31 марта (Великая Пятница —И. И.). 9 часов утра... В 1 1/2 часа получил уведомление, что меня ждут в 5 1/2 часов на детскую половину исповедать и подготовить к причастию больных трех княжон и бывшего Наследника. В 2 часа началась вечерня и вынос плащаницы на средину храма. Место для плащаницы убрали коврами, принесли целые кусты распустившейся белой и красной сирени, множество роз и сделали чудную изящную куртину из живых цветов. В середине куртины поставили принесенный из Феодоровского собора стол для положения плащаницы. Их Величества, две княжны и свита явились в глубоком трауре, — все в черных платьях. Вечерня прошла чинно и довольно торжественно. Плащаница вынесена на середину храма. Я сказал слово..." [1,21-25]. Прочувствованное слово отца Афанасия произвело на Николая Александровича глубокое впечатление, о чем он и сказал ему на исповеди. Продолжим чтение дневника священника, столь важного для понимания внутреннего состояния заключенных. "Наступил и час исповеди царских детей. Пришел скороход и возвестил: "Пора идти, уже ждут", Я надел епитрахиль, взял в руки крест и Евангелие и за скороходом, указывающим путь, пошел наверх, в комнаты детей. Какие удивительные по-христиански убранные комнаты. У каждой княжны в углу комнаты устроен настоящий иконостас, наполненный множеством икон разных размеров с изображением чтимых особенно святых угодников.
Пред иконостасом складной налой, покрытый пеленой в виде полотенца, на нем положены молитвенники и богослужебные книги, а также св. Евангелие и крест. Убранство комнат и вся их обстановка представляют собою невинное, не знающее житейской грязи, чистое, непорочное детство. Для выслушания молитв перед исповедью все четверо детей были в одной комнате, где лежала на кровати больная Ольга Николаевна. Алексей Николаевич сидел в креслах, одетый в голубой халатик, обшитый по краям узорчатою тесьмою. Мария Николаевна полулежала в большом кресле, которое было устроено на колесах, и Анастасия Николаевна легко его передвигала. После чтения молитв и краткого слова пред исповедью, осталась в комнате одна Ольга Николаевна. Наследник ушел сам, а Марию Николаевну увезла Анастасия Николаевна. Потом перешел и в другую комнату для исповеди остальных: Алексея, Марии и Анастасии Николаевны. Как шла исповедь — говорить не буду. Впечатление получилось такое: дай. Господи, чтобы и все дети нравственно были так высоки, как дети бывшего Царя. Такое незлобие, смирение, покорность родительской воле, преданность безусловная воле Божией, чистота в помышлениях и полное незнание земной грязи — страстной и греховной, меня привело в изумление, и я решительно недоумевал: нужно ли напоминать мне как духовнику о грехах, может быть им неведомых, и как расположить к раскаянию в неизвестных для них грехах.