Страница 33 из 170
среди людей». И потом прибавил: «Видите ли, это все меня
очень взволновало, так что все последующие дни я не мог
даже вести своего дневника».
Я поняла, что для России теперь все кончено. Армия
разложилась, народ нравственно совсем упал, и моему взору уже предносились те ужасы, которые нас всех ожидали.
Все же не хотелось терять надежды на лучшее, и я спросила
Государя, не думает ли он, что все эти беспорядки непродолжительны. «Едва ли раньше двух лет все успокоится», —
был его ответ. Но что ожидает его, Государыню и детей?
Этого он не знал. Единственно что он желал и о чем был
готов просить своих врагов, не теряя своего достоинства, —
это не быть изгнанным из России. «Дайте мне здесь жить
с моей семьей самым простым крестьянином, зарабатывающим свой хлеб, — говорил он, — пошлите нас в самый
укромный уголок нашей Родины, но оставьте нас в России». Это был единственный раз, когда я видела Русского
Царя подавленным случившимся; все последующие дни он
был спокоен.
Ежедневно смотрела из окна, как он сгребал снег с дорожки, как раз против моего окна. Дорожка шла вокруг
лужайки, и Князь Долгорукий и Государь разгребали снег
навстречу друг другу; солдаты и какие-то прапорщики ходили вокруг них. Часто Государь оглядывался на окно, где
сидела Императрица и я, и незаметно для других улыбался
нам или махал рукой. Я же в одиночестве невыносимо страдала, предчувствуя новое унижение для Царственных Узников. Императрица приходила ежедневно днем; я с ней
отдыхала, она была всегда спокойна. Вечером же Их Величества приходили вместе. Государь привозил Государыню
в кресле, так как к вечеру она утомлялась. Я начала вставать; мы сидели у круглого стола; Императрица работала, Государь курил и разговаривал, болел душой о гибели армии с уничтожением дисциплины.
Многое вместе вспоминали...
. Во Дворце под арестом 143
Раз он с усмешкой рассказывал, как один из прапорщиков во время прогулки держал себя очень нахально, стараясь оскорбить Государя, и как он был ошеломлен, когда
после прогулки Государь, как бы не заметив протянутую
им руку, не подал ему своей руки.
Каждый вечер от меня Их Величества заходили к оставшейся свите. При Их Величествах остались граф и графиня Бенкендорф (графиня пришла во Дворец, когда его
уже окружили революционные солдаты), фрейлина баронесса Буксгевден, графиня Гендрикова, госпожа Шнейдер
и граф Фредерике; генерал Воейков и генерал Гротен были
уже арестованы, единственные флигель-адъютанты Линевич
и граф Замойский, которые до последней минуты не покидали Государыню, вынуждены были уйти, и вернуться им
не разрешали. Н. Саблина, самого их близкого друга, Ее
Величество и дети все время ожидали, но он не появлялся, и другие все тоже бежали. Оставались преданные учителя
Алексея Николаевича М. Gilliard и Mr. Gibbs, некоторые
из слуг, все няни, которые заявили, что они служили в хорошее время и никогда не покинут Семью теперь, оба доктора:
Е. Боткин и В. Деревенко. Вообще все личные Государыни, так называемая половина Ее Величества, все до одного
человека, начиная с камердинеров и кончая низшими служащими, все остались. У Государя же, кроме верного камердинера Чемодурова, почти никого не осталось.
Комендантом Дворца был назначен некий П. Коцебу, бывший офицер Уланского Ее Величества полка, за некрасивые истории оттуда прогнанный. Я знала его с детства и
была рада, что он, а не другой был назначен, так как у него
было скорее доброе сердце и он любил Их Величества. Он
часто заходил ко мне, отвез даже письма моим родителям
в Петроград и первый предупредил меня о готовящемся
моем аресте, сообщив, что меня увезут, как только я поправлюсь. Ее Величество была в ужасе и умоляла Коцебу
оказать содействие к тому, чтобы меня не трогали, доказывая ему, что я больная женщина и что разлука со мной
в эту тяжелую минуту была бы равносильна разлуке с одним
Ш А А Танеева (Вырубова). СТРАНИЦЫ МОЕЙ ЖИЗНИ
из ее детей. Коцебу отвечал уклончиво — да он ничего и
не мог сделать. Вся семья думала, что сделать ничего нельзя, но Государь говорил, что он уверен, что меня никто не тронет. Фельдшерица из моего лазарета, которая одна осталась при мне, худенькая и бледная Федосья Семеновна, кинулась перед Их Величествами на колени, умоляя их взять
меня в комнату их детей и не отдавать. «Теперь, — говорила она сквозь слезы, — минута показать вашу любовь к Анне
Александровне». Государь, улыбнувшись, сказал ей, что
напрасно она беспокоится. Более практичный и хладнокровный совет был дан графом Бенкендорфом. Он сказал
Государю, что надо скорее отдать меня, так как это лучше
для Государыни; что меня будут держать только в министерском помещении Думы, где очень хорошо. Ее Величество мне рассказала об этом.
19 марта утром я получила записку от Государыни, что Мария Николаевна умирает и зовет меня. Посланный
передал, что очень плоха и Анастасия Николаевна; у обеих
было воспаление легких, а последняя, кроме того, оглохла
по причине воспаления уха. Коцебу предупредил меня, что
если я встану, меня сейчас же уведут. Одну минуту во мне
боролись чувство жалости к умирающей Марии Николаевне
и страх за себя, но первое взяло верх, я встала, оделась, и
Коцебу в кресле повез меня верхним коридором на половину детей, которых я целый месяц не видала. Радостный
крик Алексея Николаевича и старших девочек заставил меня
все забыть. Мы кинулись друг к другу, обнимались и плакали. Потом на цыпочках пошли к Марии Николаевне.
Она лежала белая, как полотно; глаза ее, огромные от природы, казались еще больше, температура была 40,9, она
дышала кислородом. Когда она увидела меня, то стала делать попытки приподнять голову и заплакала, повторяя:
«Аня, Аня». Я осталась с ней, пока она не заснула. Когда
меня везли обратно мимо детской Алексея Николаевича, я
увидела матроса Деревенько, который, развалившись на кресле, приказывал Наследнику подать ему то то, то другое.
Алексей Николаевич с грустными и удивленными глазками
Первый арест 145
бегал, исполняя его приказания. Этот Деревенько пользовался любовью Их Величеств: столько лет они баловали его
и семью его, засыпая их подарками. Мне стало почти дурно;
я умоляла, чтобы меня скорее увезли.
На другой день, мой последний день в Царском Селе, я опять пошла к детям, и мы были счастливы быть вместе.
Их Величества завтракали в детской и были спокойнее, так
как Мария и Анастасия Николаевны чувствовали себя
лучше. Вечером, когда Их Величества пришли ко мне, в первый раз настроение у всех было хорошее; Государь подтрунивал надо мной, мы вспоминали пережитое и надеялись, что Господь не оставит нас, лишь бы нам всем быть вместе.
21 марта я с утра очень нервничала, я узнала, что
Коцебу не пропускают солдаты во Дворец, вероятно, за его
гуманное отношение к арестованным, а тут еще доктора
принесли мне из ряда вон выходящую газетную статью, в которой говорилось, что будто я с доктором Бадмаевым, которого, между прочим, не знала, «отравляю Государя и
Наследника». Императрица вначале сердилась на грязные
и глупые статьи в газетах, но потом с усмешкой мне сказала:
«Неге Ania keep them for your collection».*
Повторяю, с самого утра 21 марта мне было тяжело
на душе. Стоял сумрачный, холодный день, завывал ветер.
Я написала утром Государыне записку, прося ее, не дожидаясь наступления дня, зайти ко мне утром. Она ответила
мне, чтобы я к двум часам пришла в детскую, а сейчас у них
доктора. Лили Дэн позавтракала со мной. Я лежала в постели. Около часу вдруг поднялась суматоха в коридоре, слышны были быстрые шаги. Я вся похолодела и почувствовала, что это идут за мной. И сердце меня не обмануло.
Перво-наперво прибежал наш человек Евсеев с запиской
от Государыни: «Керенский обходит наши комнаты, — с нами
Бог". Через минуту Лили, которая меня успокаивала, сорвалась с места и убежала. Вошел потом скороход и доложил, что идет Керенский. Окруженный офицерами, в комнатувошел с нахальным видом маленького роста бритый
Собирай их для своей коллекции.
146 А А Танеева (Вырубова). СТРАНИЦЫ МОЕЙ ЖИЗНИ
человек, крикнув, что он министр юстиции и чтобы я
собралась ехать с ним сейчас в Петроград. Увидав меня
в кровати, он немного смягчился и дал распоряжение, чтобы
спросили доктора, можно ли мне ехать; в противном случае обещал изолировать меня здесь еще на несколько дней.
Граф Бенкендорф послал спросить доктора Боткина. Тот, заразившись общей паникой, ответил: «Конечно, можно».
Я узнала после, что Государыня, обливаясь слезами, сказала ему: «Ведь у вас тоже есть дети, как вам не стыдно!».
Через минуту какие-то военные столпились у дверей, я быстро оделась с помощью фельдшерицы и, написав записку