Страница 230 из 242
Это раннее рабовладельческое общество, имевшее место на территории Греции еще во 2–м тысячелетии до н. э., имеет мало общего с классическим рабовладением. Мало того, «необходимо учесть и то, что рабовладельческие отношения в микенской Греции качественно отличались от того, что нам известно в этом плане не только о гомеровском времени, но и о Греции классического периода» (Ленцман ЯЛ. ВДИ. 1955. № 4. Стр. 50). Археология мало помогает в вопросе о раннем рабовладении в крито–ми–кенскую эпоху. Гораздо больше дает расшифровка письмен, которая позволила установить действительно наличие раоов, главным образом при храмах и дворцах.
Распространенность этого рабовладения была, по–видимому, незначительная. «Ранние рабовладельческие микенские общества сложились в немногих центрах Пелопоннеса и, возможно, Средней Греции. Основная масса окружающего населения жила еще в условиях, близких к условиям предшествующего периода. Отношения собственности на землю, наличие значительных храмовых хозяйств и состав господствовавшего класса рабовладельцев, в котором большую роль, по–видимому, играли жрецы, делают общество микенского периода более сходным с обществами некоторых ранних восточных рабовладельческих государств, чем с позднейшими рабовладельческими обществами Греции» (Всемирная история. Изд. АН СССР. Т. I. М., 1955. Стр. 420—421). Ту же мысль находим мы и в другой сводке греческой истории, именно у Т.В. Блаватской (Древняя Греция. Изд. АН СССР, М., 1956. Стр. 17).
В итоге нужно сказать, что «ранние рабовладельческие общества даже на Пелопоннесе были лишь островками в море поселений, живших еще фактически в условиях первобытнообщинного строя» (Всемирная история. Стр. 640). Это раннее рабовладельческое общество было весьма непродолжительным, так как к концу 2–го тысячелетия до н. э. оно было снесено дорийцами и другими греческими переселенцами, в результате чего опять водворился общинно–родовой строй на несколько столетий, и уже только после этого началось настоящее классическое рабовладение.
Таким образом, в поисках социально–исторического базиса для античной мифологии во 2–м тысячелетии и в первой трети 1–го тысячелетия мы наталкиваемся только на один вполне надежный факт, это факт повсеместного распространения общинно–родовой формации. Что же касается раннего рабовладельческого общества в к рито–микенскую эпоху, отождествляемого историками с восточными деспотиями, то здесь необходимо иметь в виду очень важное разъяснение Маркса относительно общинно–родового коллективизма: «…связующее единство, возвышающееся над всеми этими мелкими коллективами, выступает как высший собственник или единственный собственник». «Так как это единство является действительным собственником и действительной предпосылкой коллективной собственности, то само оно может представляться чем–то особым, стоящим выше этого множества действительных отдельных коллективов… Оно–то и является «реализованным в деспоте как отце этого множества коллективов»" (Маркс К Формы, предшествующие капиталистическому производству. Госполитиздат, 1940. Стр. 6—7). Таким образом, вся разгадка древней восточной деспотии и восточного рабовладения заключается, по Марксу, в том, что деспот есть не что иное, как абсолютизированная родовая община, в отношении которой в известном смысле все ее члены являются, собственно говоря, рабами.
Вот почему раннее рабовладение не только не привело к упадку античную мифологию, возникшую в самом начале как обобщенное отражение общинно–родовой формации, т. е. матриархата и патриархата, но, наоборот, только укрепило эту мифологию, а именно довело ее до предельного обобщения, канонизировало и абсолютизировало. Разложение подобного рода мифологии происходило только с разложением самой общинно–родовой формации и раннего рабовладения, и только с наступлением классического рабовладения она потеряла свое самостоятельное значение и получила лишь служебную роль в системе полисной идеологии.
Для мифологии важны лишь самые общие линии социально–исторического развития, поэтому в нашей работе мы и строили мифологию, во–первых, на общинно–родовой формации с ее матриархатом и патриархатом и, во–вторых, на рабовладельческой формации, которая в своем классическом виде резко отличается от раннего рабовладения, носившего спорадический характер, и весьма недолговечного. Раннее же рабовладение при тех сведениях о нем, которыми мы сейчас располагаем, едва ли могло дать что–нибудь принципиально новое в мифологии в сравнении со строгим и развитым патриархатом. Во всяком случае здесь в основном все та же героическая мифология, а те оттенки, которые появились в мифологии в связи с патриархальным рабством, отмечены нами в «Олимпийской мифологии…», причем в вопросе о микенском происхождении гомеровского рабства мы следуем за Я.А. Ленцманом (ВДИ. 1952. № 2. Стр. 57—59), как и в вопросе о происхождении гомеровских реалий—за С.Я. Лурье (там же, 1956. № 4. Стр. 3—12).
Само собой разумеется, что то новое в построении мифологии, что было внесено при учете раннего рабовладения, будет углубляться и расширяться в связи с углублением и расширением наших сведений об этом раннем рабовладении. А сведения эти неизменно растут и могут привести к большим неожиданностям.
Необходимо сказать, что установление абсолютных хронологических границ для мифологии совершенно невозможно в точном виде, поскольку одни социально–экономические системы заходят в другие, часто сосуществуют и часто после своей гибели вновь возрождаются в новом виде.
В частности, наш термин «фессалийская мифология» введен исключительно потому, что наивысший расцвет античной мифологии во 2–м тысячелетии, а именно художественный антропоморфизм, связан с горой Олимп, находящейся именно в Фессалии. Если же иметь в виду многочисленные культурные центры, которые возникали в Греции 2–го и 1–го тысячелетий до н. э., то такой термин, естественно, становится условным и обнимаемая им мифологическая концепция, естественно, должна каждый раз заново конкретизироваться по мере нашего перехода к другим местностям и к другим историческим периодам античного мира. Развитие фессалийской мифологии совпадает, например, с кульминацией микенской культуры. У Нильссона можно найти интересный материал по мифологическим центрам микенской Греции вообще (Nllsson, Martin P. The Mycenean origin of Greek Mythology. Berkeley, California, 1932. Стр. 35—186).
Тот историк, который на основании факта раннего рабовладения в середине 2–го тысячелетия до н. э. в эгейском мире стал бы, например, отбрасывать все прочее в этом периоде и отождествлять это раннее рабовладение с рабовладением греческой классики, игнорируя его разбросанный и недолговечный характер, игнорируя новый наплыв общинно–родовых отношений и вообще огромную социально–экономическую пестроту на рубеже 2–го и 1–го тысячелетий до н. э., в связи также еще с огромным явлением военной демократии, — такой историк обнаружил бы полную свою беспомощность и не мог бы судить о мифологии как об отражении и обобщении социально–исторической жизни тогдашней Греции.
4. К вопросу о преанимизме. Необходимо отметить недавно появившуюся работу И.А. Крывелева «К критике анимистической теории» (Вопросы философии. 1956. № 2) (ср.: Францев Ю.П. Фетишизм и проблема происхождения религии. 1940). И.А. Крывелев правильно критикует анимистические предрассудки многочисленных современных ученых, понимая анимизм как явление вторичное и позднейшее. Вместе с тем, конечно, должен пасть и преанимизм в качестве начальной формы религиозно–мифологического мировоззрения. Однако необходимо иметь в виду, что в настоящей работе, как и в других наших работах по античной мифологии, мы начинаем мифологию не с анимизма, а с фетишизма. Поэтому и у нас весь анимизм со всем его преанимизмом предполагает уже большое культурное развитие и большой прогресс абстрагирующего мышления. Преанимизм, следовательно, есть начало только анимизма, но отнюдь не всей мифологии. Что же касается содержания самого преанимизма, то и здесь необходимо учитывать особенность первобытного мышления, имеющего дело исключительно с чувственно воспринимаемыми вещами и их примитивным обобщением. «Мана» и другие формы преанимистических представлений совершенно неотделимы от вещей и свидетельствуют только о зависимости первобытного мышления от случайного хаоса и неведомых и непонятных человеку сил и явлений природы.