Страница 6 из 7
Не вызывает никаких сомнений и корректность и точность датировки с помощью палеографических признаков, основывающейся на особенностях графики букв (устава, полуустава, беглого полуустава, переходящего в скоропись и т.п.). Приведу в пример лишь случай из собственной работы. Исследуя историю рукописной традиции древнейшего памятника славянского права — Закона Судного людем, я в содружестве с математиком Л. И. Бородкиным использовал опыт построения генеалогического древа списков одного и того же текста французским текстологом Ж. Фроже путем применения «метода групп»39. В его основе лежит работа компьютера с гигантским количеством взаимных разночтений текста Закона Судного людем Краткой редакции, сохранившегося в 54 рукописях разного времени (с 1280 г. до 2-й пол. XVII в.). В итоге этой работы была создана стемма, в которой система распределения списков текста ЗСЛ была основана только на принципе «накопления ошибок писцов». Ни один из палеографических признаков в базе данных не присутствовал. Несмотря на это, система «ветвей» и на этом генеалогическом древе оказалась в идеальном виде. Не было ни одного случая, чтобы на более «молодой веточке» древа «обосновалась» более древняя рукопись и наоборот.
Иначе говоря, система палеографических датировок 54 рукописей (среди них только 7 рукописей точно датированных) идеально была подтверждена автоматической классификацией списков на основе обработки базы данных на компьютере. Т.о., палеография — наука серьезная и требует к себе другого отношения, чем это проявилось в дилетантских наскоках наших авторов (см. Приложение № 1).
На фоне даже тех немногих и элементарных для любого источниковедческого анализа сведений о Радзивилловской, Лаврентьевской летописях, а также и других памятниках владимиро-суздальского летописания, которые здесь были приведены, откровения наших авторов по поводу времени с конца XVII и первой половины XVIII в. как момента создания фальшивок, нельзя читать, не сдерживая горького смеха. Вот один из перлов: «…Здесь мы счастливым образом нащупываем самое начало создания подавляющего большинства русских летописей…»40.
Если же мы даже примем этот дикий и нелепый постулат, то как же тогда объяснить массу особенностей созданных «фальшивок». В частности, выше мы затронули вопрос об особенностях развития владимиро-суздальских сводов, заключающихся, например, в том, что после окончания начальной части свода в виде текста «Повести временных лет» в Лаврентьевской и Радзивилловской летописях в основном идут южно-русские известия, изредка перемежающиеся известиями владимиро-суздальскими, а с 1157 г. в основе летописи уже поток владимиро-суздальских событий. Что же касается известий южно-русских, то они уже являются лишь постоянным «ручейком». Причем сначала этот «ручеек» (до 1175 г.) носит преимущественно церковный характер (источник-то его — епископский летописец Переяславля Южного) и лишь в конце XII в. этот «ручеек» (до 1185 г.) несет известия лишь светского характера (и в основе его уже летописец переяславского князя Владимира Глебовича). А почему Летописец Переяславля Суздальского имеет с конца Х в. до 1137 г. текст, явно непохожий на текст Лаврентьевской летописи? Ведь наши-то «герои» утверждают, что все летописи владимиро-суздальской ветви «пользовались изданием 1767 г.», то есть первым изданием Радзивилловской летописи!41
Наконец, о самой Радзивилловской летописи. Как известно, в ней 618 миниатюр, которые вот уже второе столетие подвергаются тщательному изучению. Если это фальшивка, то как, например, поддельщики в конце XVII — первой половине XVIII в. умудрились на ряде миниатюр нарисовать мечи формы, точно соответствующей, как доказал А. В. Арциховский, типу мечей, представленных в раскопках в Черной Могиле. Такие мечи есть на миниатюрах, относящихся к текстам о времени княжения Святослава (964–972 гг.). Это миниатюра, изображающая князя на стольце в позе Дмитрия Солунского с полуобнаженным мечом X–XI вв. Это и миниатюра, изображающая возвращение Святослава-всадника в Переяславль, держащего меч в руке. Как пишет Б. А. Рыбаков, меч такого типа, уже после исследования А. В. Арциховского, найден на дне Днепра, на месте порогов, то есть там, где Святослав погиб от рук печенегов42. Ну, так и видится: вот поддельщики ныряют в пороги, удивительным образом находят ржавые мечи, а после создания фальшивых миниатюр доставляют их на прежнее место в русле Днепра. А как они поступают с раскопками — ума не приложить!
Следующий вопрос нашим авторам касается ранних изображений Десятинной церкви Успения Богородицы в Киеве — первого кафедрального собора. Он в летописи показан дважды. В первом случае это фиксация факта самой постройки храма как типичного для этого времени одноглавого храма с тремя закомарами (л.67об.) Во втором случае Десятинная церковь служит на миниатюре фоном к изображению погребения Владимира Святого в 1015 г. (л.74). На этой миниатюре Десятинная церковь изображена уже обустроенной галереей и башнями, и на это в свое время обратил внимание Б. А. Рыбаков. Причем факт перестройки храма в интервале 996–1015 гг. подтвержден археологическими раскопками, да и в Радзивилловской летописи более нет изображений церкви такого типа43. Так что же наши фальсификаторы XVIII в.?! Выходит, что они и подземные руины в Киеве подделали где-то в конце XVII-первой половине XVIII в.?!
Примерно такая же ситуация с Успенской церковью в Киево-Печерском монастыре. На двух миниатюрах (л.92 и л.111) это строение имеет странный вид: у нее в обоих случаях нет барабана, несущего купол с крестом, и выглядит она нарочито приземистой. Объяснение этому, как пишет Б. А. Рыбаков, кроется частично в тексте летописи. Дело в том, что летопись сообщает о закладке этого строения в 1073 г. при игумене Феодосии и о том, что «на третье лето» церковь была «скончена» (при игумене Стефане 11 июля 1075 г.). Но освящение храма зафиксировано летописью лишь через 14 лет, в 1089 г.44 Полная разгадка столь длительной задержки освящения храма найдена лишь при исследовании Н. В. Холостенко кирпичной кладки храма. «Кладка барабана выполнена техникой рядовой кладки из кирпичей, которые отличаются от кирпичей, применявшихся для пилонов, арок и подбарабанной кладки»45. Иначе говоря, 14 лет ушло на кладку гигантского барабана (высотой 12 м), после завершения работы над которым и был освящен этот храм. Таким образом, мы еще раз убеждаемся в нелепости и чудовищно ложном характере утверждений АТФ с соавтором. Особенно интересно во всех этих случаях то обстоятельство, что это только материал самих рисунков, а не текста летописей.
Однако стоит привести в пример и самостоятельную информацию миниатюр, идущую даже в разрез с текстом Радзивилловской летописи. Речь идет, в частности, о наблюдениях Б. А. Рыбакова над текстом и миниатюрами, повествующими о заговоре против Андрея Боголюбского и его убийстве в 1174 г. Как известно, убийцами князя были Петр «Кучков зять», Анбал Ясин ключник и Якым Кучкович, которые, взломав дверь, проникли в спальню и стали рубить князя «саблями и мечи». Посчитав дело конченым, убийцы ушли, а еще живой князь со стоном выполз «под сени», где его и увидели вернувшиеся убийцы и довершили дело, а «Петр же ему оття руку десную», т.е. правую46. В Тверском сборнике, не говоря уже о летописях, которыми обладал В. Н. Татищев, есть недвусмысленные намеки на причастность к заговору супруги князя Андрея — Улиты («по научению своеа ему княгини»). В тексте Лаврентьевской и Радзивилловской летописей об этом нет ни слова.
И что же мы видим на миниатюре?! Слева изображена женщина (Улита), держащая отрубленную левую (а не правую, как в тексте) руку убитого князя Андрея. «Антропологическое обследование, — пишет Б. А. Рыбаков, — останков Андрея подтвердило правильность рисунка»47. Вывод из данного эпизода летописного повествования (а также многих других) вполне ясен. Создатели Радзивилловской летописи обладали гораздо большей информацией, по сравнению с той, что использовали, и часть ее «вмонтировали» в миниатюры.
Если же верить АТФ с соавтором, то безвестным беднягам-фальсификаторам нужно было бы проделать гораздо более сложную по изощренности работу, чем та, которую они якобы проделали, перенося ближайшую ойкумену Ярославля в район Новгорода, о чем так ярко говорил на конференции В. Л. Янин.