Мистическое мировидение. Пять образов русского символизма

Стояла совсем поздняя осень. Белый пришел к нам в тот сумеречный час, когда в Москве спускают шторы и зажигают лампы. В мой кабинет с большим письменным столом у окна он вынырнул из-под пор­тьеры передней. Остановившись перед окном, за ко­торым в заснеженной пустоте зимних сумерек уми­рал старый тополь, он обвел блуждающим взором мой стол и блаженно улыбнулся вопросом: «А вам тут очень хорошо работать?» Затем опустился в крес­ло и отошел в себя. Я сразу почувствовал, что, со­бравшись по сговору к нам, он не выключил в себе творческого мотора и что перед ним клубятся стерео­скопически четко какие-то незримые миры.

Как дальше протекал тот вечер, я в подробностях не помню. Помню только уже очень поздний час. От­ворачивающуюся в сторону от едкого дыма папиросы вдохновенную голову Белого, то наступающего на нас с женой с широко разверстыми и опущенными книзу руками, то отступающего в глубину комнаты с ка- ким-то балетным приседанием. Весь он явно охвачен каким-то творчески-полемическим исступлением. Он говорит о наших общих знакомых, своих и моих друзьях, ученых и художниках. Я слушаю и чувствую, как по спине бежит озноб. Боже, что за жуткие, фан­тастические, почти метафизические карикатуры извая­ет он своими гениальными словами! Нет, дело не в недоброжелательстве к людям и, конечно, не в издева­тельстве над ними. Дело просто в обреченности Бело­го видеть мир и людей так, как иной раз по ночам, в особенности в детстве, видятся разбросанные по ком­нате предметы. Круглый абажур лампы, рядом на сту­ле белье, и вот — дух захватывает от страха: в кресле у постели сидит скелет в саване.

В тот вечер, о котором я говорю, я впервые понял, что в Белом и его искусстве ничего не понять, если не понять, что Белый всю жизнь все абажуры видел и изображал в момент их превращения в черепа, а все стулья с брошенным на них бельем — в момент их превращения в саваны.

Я вышел проводить его за ворота. Вернувшись в квартиру, я почувствовал, что на всех стульях неви­димо сидят созданные им гротески, и мне захотелось даже открыть окно и полотенцем прогнать на улицу эти астральные видения. Очень странное чувство.

Теория символизма Белого

Излагая учение Вяч. Иванова о символизме, я уже отметил, что это не только эстетическая теория, но и требование к жизни. Намного сильнее, чем у Ивано­ва, это требование звучит у Белого. У него есть це­лый ряд статей, в которых развивается мысль, что он ожидает от читателя понимания религиозного симво­лизма как жизненной философии. Некоторое оправ­дание этого понимания эстетической теории, помимо прочего, как жизнетворчества, разумеется, для уче­ника Соловьева вполне уместно, ибо Соловьев, осно­воположник новой русской философии, понимал ис­тинную жизнь, и прежде всего истинную любовь, как художественный акт сотворения формы. Такое же понимание, если разобраться, составляет основу творчества большинства великих русских художни­ков. Гоголь, Толстой, Достоевский и вся школа рус­ской просветительской, революционной словесности от Радищева до Горького всегда отрицали чистое ис­кусство и видели в искусстве акт правильного уст­роения жизни. Французская теория «Гart pour Г art» нашла последователей в России только в XX веке, ее школой стал кружок идеалистического символизма. Слияние эстетической теории и определенных требо­ваний к устроению жизни особенно типично для религиозного символизма. Один из выдающихся по­этов эпохи рубежа веков Вл.

Ходасевич (1886— 1939), убежденный враг любых отвлеченностей и ширококрылых образных ассоциаций, один из вы­дающихся исследователей Пушкина, в своих литера- турно-критических статьях, а также воспоминаниях выдвигает на первый план именно эту особенность символистов. Со временем, пишет он, окажется, что символистов в собственном, узком смысле слова было не много, но к ним тяготело, даже в области частной жизни, больше людей, чем можно было предположить. «...Здесь жили особой жизнью... <...> События жизненные... тотчас становились частью внутреннего мира и частью творчества. Обратно: на­писанное кем бы то ни было становилось реальным, жизненным событием для всех. <...> В конце концов, были сложнейше запутаны в общую сеть любвей и ненавистей, личных и литературных. <...> От каждо­го, вступавшего в орден (а символизм в известной степени был орденом), требовалось лишь непрестан­ное горение, движение...» Сегодня модно, пишет Хо­дасевич далее, нападать на искусство символистов, что не трудно постольку, поскольку «их творчество как бы недовоплотилось: часть творческой энергии и часть внутреннего опыта воплощалась в писаниях, а часть недовоплощалась, утекала в жизнь...»[89]

Символизм и не стремился полностью исчерпать себя в словесных формах литературы — сами симво­листы видели в нем форму жизни и силу жизни. Все, что писали символисты, они понимали как послания от человека к человеку, как духовные действия. От­сюда и та густая сеть связей, любовей и дружб, испо­ведей и признаний, которые со временем возвраща­лись и вливались в теоретические высказывания и художественные творения.

Это взаимопроникновение жизни и поэзии, разу­меется, делало в значительной мере неоднозначными символистские теории, а также и отдельные высказы­вания их представителей. У многих символистов изменения их духовной ситуации и личных взаимо­отношений приводили к существенным преобразованиям теоретических взглядов. Блестящий полемист и мастер иронии Белый до того увлекался, что порой, сам того не замечая, спорил сам с собой или, во вся­ком случае, опровергал свои собственные вчерашние мнения. Если бы и другие этого не замечали, то его психологически обусловленная полемика заслужива­ла бы всяческого уважения как систематическая апологетика; но тем самым была бы существенно ис­кажена его концепция символизма. Какие теоретиче­ские и социологические воззрения Белого на искусст­во надо относить к неизменному ядру его учения о символизме, а какие считать как бы символическими высказываниями о мимолетной жизненной ситуа­ции — ответить на этот вопрос можно, лишь дав ин­туитивное истолкование его сущности и его творче­ства, что я далее и попытаюсь сделать.

Во многих своих статьях Белый неустанно под­черкивает, что неотъемлемой гносеологической осно­вой своей концепции религиозного символизма счи­тает кантовскую философию. То и дело во всех наиболее важных статьях своего главного труда «Символизм» — «Проблема культуры», «О научном догматизме», но чаще всего в «Эмблематике смыс­ла» — мелькает имя «Кант». Среди неокантианцев Белый в первую очередь называет Германа Риккерта и Вильгельма Виндельбанда, и даже малоизвестного Эмиля Ласка. Но Марбургская школа во главе с Гер­маном Когеном остается в тени. Это не случайно. Марбуржцы интерпретировали Канта, исходя из Ге­геля, то есть под знаком слова, Логоса. Школа Вин­дельбанда—Риккерта подходила к Канту от Фихте, с его требованием дела. Белый глубоко сознательно строит свою теорию символизма на фундаменте дела, которое понимает как «жизнетворчество».

Странную на взгляд европейца взаимосвязь аске­тизма кантовской теории познания и религиозно ори­ентированного символизма нельзя понять, если не уяснить, что российская молодежь, на рубеже столе­тий призванная к новой творческой жизни, воспри­нимала и толковала Канта иначе, чем молодежь За­падной Европы, прежде всего, конечно, Германии. Русские видели в философии Канта своего рода «на­ставление к блаженной жизни», если воспользоваться выражением Фихте. Это подтверждает бывший гей- дельбергский студент, а ныне профессор богословия парижской Русской теологической школы Зандер. «В Гейдельберге, — говорит он, — мы искали не знаний или, оборони Господь, дипломов, а истины». Есть и более весомое свидетельство, оно принадле­жит православному богослову профессору Г. Фло- ровскому, которого решительно нельзя заподозрить в чрезмерных симпатиях к Канту: «Психология фило­софов становилась все более религиозной, и даже русское неокантианство имело тогда своеобразный смысл. Гносеологическая критика оказывалась как бы методом духовной жизни, — и именно методом жизни, а не только мысли. И такие книги, как „Пред­мет знания" Г. Рцккерта или „Логика" Г. Когена, не читались ли тогда именно в качестве практического руководства для личных упражнений, точно эстети­ческие трактаты».[90] Подобные ноты звучат и в «Ох­ранной грамоте» Пастернака.