Мистическое мировидение. Пять образов русского символизма

Такой была атмосфера, когда Белый задался вопросом: возможно ли, остава­ясь на почве кантовской философии, достичь позна­ния абсолютной истины? Ответил он на него сплош­ным и последовательным отрицанием. Ни на миг не упуская из виду кантианско-риккертовскую гносео­логию, он берет за отправную точку то, что акт по­знания не должен пониматься ни в античном, ни в средневековом смысле, то есть как отражение объективно существующего мира. Познание должно по­нимать только как сотворение целого ряда миров, что обеспечивается множеством методологических приемов современной философии. Каждый метод создает свой предмет познания, стремясь тем самым расширить область своего влияния. Такие методо­логические приемы лишают ученых возможности прийти к всеохватывающей и общезначимой исти­не. Со страстью, даже с неким злорадством Белый вновь и вновь расправляется с современной наукой, которая способна предоставить нам бесконечно много знаний, но никогда не достигнет абсолютно истинного познания. Чем шире круг знания, тем шире становится и круг незнания, охватывающий и само знание. Философия, когда-то дававшая людям целостное мировоззрение, давно утратила мужество, необходимое для мировоззрения и для самой веры в его возможность.

Она выродилась в гносеологи­ческую дисциплину, которая видит свою задачу в том, чтобы разграничить всевозможные исследова­тельские методы и, уже с этих негативных позиций, увязывать их друг с другом. В своем нынешнем состоянии философия представляет собой в основ­ном принцип системы, а не познание истинно суще­го. Постижение истинно сущего Белый — кстати, вполне в духе Канта — считает возможным только на пути критики практического разума. Удовлетво­ренно процитировав Риккерта: «Последний базис знания есть совесть», Белый определяет акт познания истины как акт сотворения новых ценностей. Причем поначалу он решительно отмежевывается от поли­тического истолкования этого положения примени­тельно к практике. Творящее жизнь искусство, утвер­ждает Белый, нельзя понимать как скрижаль моральных императивов. Исходя из кантианства, но в то же время произвольно преувеличивая его по­ложения, он говорит о художнике как о человеке из мира, не доступного познанию: художники — не только познающие субъекты, но и сами принадлежат непознаваемому миру, вещи в себе. Им всегда от­крыт тайный путь, прямо ведущий в крепость, ко­торую никогда не удалось бы взять штурмом. Ху­дожник находит путь к великому искусству символизма, только осознав, что живет в трансцен­дентном мире. Лишь те художники могут сформиро­вать вечное искусство, которых вечность сформиро­вала как людей.

Момента создания формы художник не должен пассивно ждать, а должен за него бороть­ся. В статье «Будущее искусство» Белый пишет о долге художника: «С искусством, с жизнью дело обстоит гораздо серьезнее, чем мы думаем; бездна, над которой повисли мы, глубже, мрачнее. <...> Мы должны забыть настоящее: мы должны все снова пересоздать: для этого мы должны создать самих себя. И единственная круча, по которой мы можем еще карабкаться, это мы сами. На вершине нас ждет наше „я". Вот ответ для художника: если он хочет остаться художником, не переставая быть человеком, он должен стать своей собственной художественной формой».

Но слова «на вершине нас ждет наше „я"» не сле­дует понимать в духе учения Ницше о сверхчело­веке; Белый твердо верит, что смысл искусства — безусловно религиозный. Даже в работе, посвя­щенной не содержанию художественных произведе­ний, а проблемам формы, вновь повторено это при­знание религиозного характера искусства. В статье «Смысл искусства» Белый пишет: «Искусство не имеет никакого собственного смысла, кроме религи­озного... отказываясь от религиозного смысла искус­ства, мы лишаем его всякого смысла: его удел тогда — исчезнуть или превратиться в науку; но ис­кусство, понятое как наука, — бесцельнейшая из... наук».

Религию, которая, по Белому, есть душа и смысл искусства, он понимает отнюдь не как защиту или хотя бы изложение определенного учения, тем паче определенной догмы. То и другое он отвергает, внят­но говоря: «Нет, искусство неподчинимо никакой ре­лигиозной догме; в процессе живого творчества соз­даются символы религий; и только потом, умирая, они догматизируются». «...В искусстве есть живой огонь религиозного творчества, а метафизика — в лучшем случае замороженная религия». И дальше еще решительней: «Религиозное творчество есть одна из форм». Формы выражают содержания. Эти мысли близки теории Вяч. Иванова, вернее, его принципиальному различению между forma formans и forma formata.

Сколь мало сообщает Белый о содержании своей философии ценностей, столь много сумел он сказать о формах искусства, прежде всего о поэзии. Если просто пролистать его статьи на эту тему в «Симво­лизме» («Лирика и эксперимент», «Опыт характери­стики русского четырехстопного ямба», «Сравни­тельная морфология ритма русских лириков в ямбическом диметре» и т. д.), возникает чисто зри­тельное впечатление, что перед нами — искусство­ведческие исследования. Много страниц занимают строго озаглавленные таблицы, содержащие имена поэтов, которых исследует Белый. Исследует же он совпадения и расхождения между звуковыми и мет­рическими особенностями. Добиваясь наибольшей точности своих описаний, Белый часто прибегает к графическим образам. Это острые и тупые углы, ле­стницы, ромбы, кресты, их соединения и сочетания, отношение между «суммой фигур» и «суммой уско­рений» и т. д. Длинные столбцы таких обозначений снабжены цифрами, которые напечатаны просто или курсивом, опять же в зависимости от их смысла. В статье «Сравнительная морфология ритма...» 40 страниц, это огромная работа, в России от нее началась целая школа, но на самого Белого она повлияла отрицательно. Статистико-рационалистиче- ский метод оказал Белому плохую услугу и не улуч­шил, а явно ухудшил многие его стихотворения.

Описать работу Белого над формально-эстетически- ми проблемами хотя бы приблизительно можно лишь в специальной научной статье. Я же попытался здесь бегло обрисовать стиль работы Белого и дух, имма­нентный этому стилю.

В заключительной статье сборника «Симво­лизм» — «Магия слов» — все, что в предшествовав­ших статьях было представлено графическими схе­мами и статистическими выкладками, вдруг взлетает в метафизическую стратосферу. «Магический идеа­лизм» Новалиса превращается, как было верно заме­чено, в «магический вербализм». Слово все более становится главной реальностью космоса. Страница за страницей шуршат восхваления всемогущему сло­ву. Слово для Белого — зародыш, спора бытия, сила, властвующая над миром, и прежде всего оружие в борьбе за жизнь по истине: «...мы должны упражнять свою силу в сочетаниях слов; так выковываем мы оружие для борьбы с живыми трупами, втирающи­мися в круг нашей деятельности; мы должны быть... палачами ходячего слова, если уже не можем мы вдохнуть в него жизнь...» Исключение Белый делает только для научных понятий: «...другое дело — сло- во-термин: оно не представляется живым... его не воскресишь к жизни...»

Из подобных яростных излияний можно извлечь две вещи. Во-первых, здесь чувствуется боль, обида на критиков, от которых Белый немало натерпелся, потому что был революционером слова и врагом тра­диционной прозы. Во-вторых, важна мысль о новом ощущении магического слова, его профетической, волшебной и карающей силы. Как глубоко Белый

чувствовал эту изначальную силу, явствует из его за­щиты слова, понимаемого как свободное от любой предметности: «...всякое слово есть прежде всего звук... В звуке воссоздается новый мир... Стремясь назвать все, что входит в поле моего зрения, я, в сущности, защищаюсь от враждебного, мне не понят­ного мира, напирающего на меня со всех сторон...» Эти высказывания многое объясняют в магическом вербализме Белого.

На последней странице «Эмблематики смысла» Белый задается вопросом, в чем же смысл его симво­лизма: «Что нового он нам дал?» — и дает на него ответ весьма скептический и парадоксальный: «Ни­чего». Ничего, ибо ничего действительно нового в искусстве найти уже невозможно, а символизм испо­кон веков был формой подлинного искусства и тако­вой пребудет вовеки. Нова в символизме, который представляет Белый, лишь мысль, что все великие эпохи в истории искусства происходят из единого корня и стремятся к единству. Подлинная заслуга русского символизма рубежа веков — расширение его собственного мира, в том числе и расширение на восток, и возвышение искусства до религии.