Страница 63 из 94
Четыре «симфонии» Андрея Белого
Принцип «магического вербализма» чувствуется во всех произведениях Андрея Белого. Однако решающе важную роль играет он в четырех юношеских сочинениях, которые Белый назвал «симфониями». Они созданы в 1901—1908 годах. Первую Белый назвал «Героической», вторую — «Драматической», третья получила название «Возврат», а четвертая озаглавлена в чисто символистском духе: «Кубок метелей». С художественной точки зрения «симфонии» далеко не равноценны. Сам Белый совершенно правомерно выделял «Вторую, Драматическую, симфонию», ценя ее выше трех других. И спустя тридцать лет после их появления он назвал «Вторую симфонию» в числе семи лучших произведений из всего им написанного. Он вспоминал, что задумал и воплотил ее, сознательно создавая художественное произведение, и отметил, что на сей раз заставил молчать публициста в себе, который обычно громогласно вмешивался в художественное творчество. Поскольку речь идет именно о «Второй симфонии», с этим утверждением Белого трудно согласиться. Гораздо больший вред причинил «симфониям» не Белый-публицист, а Белый — страстный практик магического вербализма, и это он видел и сам. Во вступлении к «Кубку» он пишет, что, работая над этой «симфонией», «старался быть скорее исследователем, чем художником».
Рискованность подобного метода ему самому была ясна: структурные задачи, которые он себе поставил, подчиняют фабулу технике, а красота образа не всегда есть то же, что закономерность его структурной формы. Исходя из этого Белый дает читателю едва ли выполнимую рекомендацию: для начала прочитать «симфонию», так сказать, наивно, затем разобраться в ее структуре, а уж потом, снова и снова перечитывая текст, постигать его именно как художественное произведение. Он убежден, что совершенно невозможно до конца разглядеть переживание, сквозящее в любом образе, не усвоив предварительно, в какой теме этот образ проходит, сколько раз уже повторялась тема и какие образы ее сопровождали. Если последовать его рекомендации, уверяет Белый, удастся понять смысл переживания с точностью до 1/2, тогда как при поверхностном чтении смысл произведения уясняется с точностью лишь до 0,01. Между тем желание последовать этой рекомендации Белый сам же и сдерживает, чистосердечно признаваясь, что и автор пребывает в недоумении, не зная, можно ли признать «Кубок метелей» художественным произведением.
Мне кажется, скепсис Белого чрезмерен. Целый ряд формальных особенностей его произведений очевиден и без предварительного скрупулезного изучения.
Прежде всего в «симфониях» бросается в глаза — еще до того, как прочтешь хоть слово, — что каждые две-три, самое большее семь строк здесь объединены с помощью номеров, цифр и составляют некое целое.
Однако важнее этого необычного зрительного впечатления другая особенность «симфоний». Уже при первом чтении замечаешь, что переживание, а именно о нем стремится рассказать Белый, не погружено в поток времени, но предстает словно иллюстрированный срез как бы остановленного времени. От этого возникает впечатление, что «симфонии» разыгрываются не во времени, а в пространстве; очень странное чувство. Пространство же во всех «симфониях», хотя в каждой и по-разному, оказывается двойным. Над эмпирической действительностью высится трансцендентное бытие. Обе формы бытия ни в одной из «симфоний» не разделяются. Они связаны друг с другом не только переживанием автора, но и за счет стилистических средств. Например, первая часть «Третьей симфонии» («Возврат») — это мифически-космический пролог, образы из этой первой части превращаются в фигуры людей: Царь-Ветер оборачивается интриганом доцентом, а мифический старик, который в первой части символизировал Вечность, превращается в добродушного психиатра.
Темы «симфоний» не были личными озарениями Белого. В них вполне отчетливо отразились мысли и чувства молодых людей, нашедших друг друга в движении символизма. Его верховные символы — это явившаяся Владимиру Соловьеву Святая София, Премудрость, которую он проповедовал, «Жена, облеченная в солнце» (из Откровения Иоанна), Антихрист, чье явление в грядущем определит судьбы европейцев, и многое другое, что мы находим у философов начала века. Кажется, есть среди этих символов и некоторые другие, имеющие более личный характер, однако они также не являются оригинальными созданиями Белого: утренняя заря, метель, маска. Связь, существующая между этими двумя туманными символическими пластами, уясняется только благодаря пониманию своеобразия той эпохи и душевного состояния людей, живших, мечтавших и сочинявших в то время. Мы ждали «космической зари», пишет Белый, но ожидали и «новой земли», и «нового человечества». Тема утренней зари — вернее, символ утренней зари — занимала центральное место в мире символистов. Утренняя заря для них была не только зрительным, но и музыкальным образом. «...Молодежь того времени, — пишет Белый, — слышала нечто, подобное шуму, и видела нечто, подобное свету; мы все отдавались стихии грядущих годин; отдавались отчетливо слышимым в воздухе поступям нового века...»[91]
В это братство входили очень разные люди: поэты, писатели, музыканты, молодые ученые, рвавшиеся из оков позитивизма, радикальные священнослужители, но кроме них — антропософы, революционеры и некоторые актеры, как Иванов и Вера Коммиссаржевская, мечтавшие о возвышении театра и превращении его в силу, формирующую духовность. Наконец, были здесь и представители свободных профессий. Как сообщает Белый в своих воспоминаниях, жена философа, публициста и романиста Мережковского, печатавшая стихи под псевдонимом Зинаида Гиппиус,[92] «...именно в это время писала свой яркий рассказ, где градация зорь пробегает пред нами». Учредитель книгоиздательства «Мусагет» Эмиль Метнер прослеживал тему зари в музыке Бетховена и Шумана. Его брат, известный в России композитор Карл[93] Метнер, разработал тему зари во 2-й части своей симфонии фа-минор. Таково общее настроение, породившее «симфонии» Белого. Оно определило и то, как их встретили. Консервативная печать и верная старым традициям литературная критика их решительно отвергли, Метнер же сказал: «Симфонией дышишь, как после грозы... В ней меня радуют: воздух и зори; из пыли вы выхватили кусок чистого воздуха, Москва — осветилась: по-новому...
„Симфония" — музыка зорь».[94] Радостно-взволнован- но откликнулся на «симфонию» Александр Блок; из его рецензии (в журнале «Путь») надо привести несколько строк: «...„Приближается утро, но еще ночь" (Исайя).[95] Ее музыка смутна. Звенят мигающие звезды, ходят зори, сыплется жемчуг; близится воплощение. <...> Ты не уснешь в „золотисто-пурпурную"[96] ночь. Утром — тихо скажешь у того же окна: здравствуй, розовая Подруга, сказка заря». Встречая утренние зори, Блок в Шахматове долгими часами бродил по лугам и лесам, и томительное ожидание рассвета было для поэта ожиданием встречи со Святой Софией, Премудростью Божией, о чем, вне всяких сомнений, свидетельствует его ранняя лирика; об этом мы расскажем подробнее в очерке о Блоке.
То, что проникнутая эротизмом мистика таит в себе немало опасностей, не подлежит сомнению. Эти опасности Блок и Белый видели явственно. Большая заслуга Белого состоит в том, что в «симфониях», особенно в Четвертой, он не только художественно, как поэт и писатель, воплотил, но и совершенно сознательно высмеял и подверг критике дух религиозной мистики и мистической эротики. Во вступлении к «Третьей симфонии»[97] он пишет о трех своих авторских задачах или о трех смыслах этого произведения: музыкальном, сатирическом и идейно-символиче- ском, или мистическом. Этот последний смысл, по мнению Белого, должен быть преобладающим, не затемняя, однако, прочих смыслов. Совмещение же всех трех сторон ведет к символизму, пишет Белый. В авторском предисловии к «Четвертой симфонии» мы обнаруживаем очень похожие соображения, которые выражены еще более резко: «В предлагаемой „Симфонии" я хотел изобразить всю гамму той особого рода любви, которую смутно предощущает наша эпоха, как предощущали ее и раньше Платон, Гёте, Данте, — священной любви. Если и возможно в будущем новое религиозное сознание, то путь к нему — только через любовь. Я должен оговориться, что не имею ничего общего с современными пророками эротизма, стирающими черту... между мистикой и психопатологией...»