Мистическое мировидение. Пять образов русского символизма

Встреча и объяснение с Нэлли имели ужасные по­следствия. Символичным в смысле тогдашнего ду­шевного состояния Белого мне показалось то, где и как он поселился в Берлине. Он жил в Цоссене, рядом с кладбищем. Занимал холодную комнату с простым некрашеным столом посередине. Вокруг дома — нет деревьев, нет тени, нет птиц. С горя он начал пить и, главное, страстно увлекся танцами. Часто он ходил танцевать в весьма сомнительные за­ведения, а сами эти танцы производили на всех очень сильное впечатление — и отталкивающее, и глубоко трагическое. Казалось, он решил «заголиться», слов­но желая оплевать свою душу. Цветаева, в то время, как я сказал, бывшая к нему ближе других и старав­шаяся уловить какой-то духовный смысл в его нерв­ной дрожи и человеческом падении, писала: «...фок­строт Белого — чистейшее хлыстовство: даже не свистопляска, а (мое слово) — христопляска, то есть опять-таки „Серебряный голубь"»[105]. Это была та же пляска, в которой кружатся сектанты в «Серебряном голубе».

Тогдашнее душевное состояние Белого, как пред­полагает Ходасевич, было вызвано не только разры­вом с Нэлли, но и пробудившимися воспоминаниями о безуспешной борьбе за жену Блока. Борьба оказа­лась особенно тягостной, потому что проходила не только в мире чувств, но и была проникнута темны­ми мистическими мотивами веры в Софию. Привела же эта мистико-эротическая борьба к разрыву отно­шений Белого с Блоком и, кроме того, к бессмыслен­ной полемике Белого с петербургскими символи­стами.

Такого Белого, каким описывают его Цветаева, Ходасевич, Эренбург и другие писатели, я видел в Берлине редко. Смутно помнится, что он и Пастер­нак были оппонентами на моем докладе об искусстве театра. Отчетливо я помню тот последний раз, когда мы с женой были у него. Пришли к нему, узнавши, что он болен, неухожен и даже нуждается. Его дейст­вительно трясла лихорадка, но тотчас завязался раз­говор. Во время разговора, касавшегося его отъезда в Россию, издательских дел, авансов, он, как зверь по клетке, ходил по комнате в наброшенном на плечи пальто. Разговаривая с нами, Белый ни на минуту не отрывался от зеркала. Сначала каждый раз, проходя мимо, бросал в него долгие внимательные взоры, а потом уже откровенным образом сел перед ним в кресло и разговаривал с нами, находясь все время в мимическом общении со своим отражением. В эти минуты ответы мне становились всего лишь реплика­ми «в сторону»; главный разговор явно сосредоточи­вался на диалоге Белого со своим двойником. Слова его все многосмысленнее перепрыгивали по смыс­лам, а смыслы все условнее и таинственнее переме­шивались друг с другом. Не будь Белый Белым, у меня от последнего свидания с ним осталось бы впе­чатление свидания с больным человеком. Но в том-то и дело, что Белый был Белым, то есть челове­ком, для которого ненормальная температура была лишь внешним выражением внутренней нормы его бытия.

И потому, несмотря на всю сирость, расстро- енность, бедность и болезненность в последний раз виденного мною Белого, мое последнее свидание с ним осталось в памяти верным итогом всех моих прежних встреч с этим единственным человеком, ко­торым нельзя было не интересоваться, которым труд­но было не восхищаться, которого так естественно было всегда жалеть, временами любить, но с кото­рым никогда нельзя было попросту быть, потому что в самом существенном для нас, людей, смысле его, быть может, и не было с нами.

В ноябре 1923 года Марина Цветаева, по просьбе Белого, все подготовила для его переезда в Прагу. Нашлась там комната, были и основательные надеж­ды на получение чешской стипендии. Непостижи­мо — но Белый, не дождавшись ответного письма Цветаевой и, как видно, позабыв о своем намерении разоблачить Штейнера, отбыл с одной давнишней знакомой антропософкой в Советскую Россию.

О поэзии Андрея Белого

Прежде чем приступить к анализу последних, на­писанных уже в Советской России романов Андрея Белого, я должен сказать несколько слов о его по­эзии. Конечно, мой очерк покажется бледноватым, ведь вряд ли возможно растолковать существо поэта людям, которые, не зная его языка, не могут читать его стихов. В этом случае остается в общем-то одно — дать характеристику тем стихов и указать место, занимаемое поэтом в иерархии русских стихо­творцев. Первую из этих задач со всею тщательностью выполнил сам Белый, написав предисловия для готовившегося в 1922 году переиздания своих сти­хов. Первый сборник «Золото в лазури» (1904, Моск­ва) полон «света» и «лучезарности», как пишет Белый, хотя согласиться с этим без каких-либо ого­ворок можно только в отношении первого раздела сборника. Во втором уже слышны отзвуки мистиче­ских тем, которые приводят нам на память Соловье­ва. Здесь главенствует лейтмотив разочарования, в «трезвой действительности» автор — так же, как Бердяев, — «ощущает себя как в тюрьме»:

Над тополем, и в небе, и в воде

горит кровавый рог.

О, где Ты, где,

Великий Бог!..

В этой книге мы впервые встречаем стилизован­ные русские типы, позднее вошедшие также и в дру­гие сборники. Это попы и семинаристы, рабочие, крестьяне, купцы. Автор — скорее зоркий наблюда­тель действительности, нежели поэт-лирик. Двадцать три стихотворения цикла «Прежде и теперь» пред­ставляют нам картины XVIII века.

Грущу о былом:

«Ах, где вы — любезные предки?»

Первый сборник — свидетельство значительного таланта, который, правда, стоит еще в самом начале своего развития.

Второй сборник «Пепел» (1904—1908) сформиро­вала уже гораздо более уверенная рука. В своем пре­дисловии к нему, как и в предисловии к следующему сборнику «Урна», Белый пытается объяснить чита­телю, что его поэзия есть изображение и интерпре­тация его трагической жизни. Биографические мо­менты слегка стилизованы, однако в описаниях страдании и творчества нам все же открывается очень важный путь к достаточно глубокому понима­нию стихотворений. Важнейшие темы «Пепла» — русская земля и русский народ. Это «поэма» о погру­женной в глубокий сон, темной, тупой, не понимаю­щей себя России. Встающая перед глазами картина страны печальна, глубоко печальна; тупая реакция угнетает страдающий народ, а он по-прежнему без­волен и объят сном. Но горизонт уже алеет зарей, и издалека доносятся тоскливые и в то же время уда­лые песни. В предисловии к «Пеплу» Белый пишет, что испытал известное влияние со стороны поэзии Некрасова, единственного значительного поэта среди всех, воспевавших русский народ. Существенно так­же замечание Белого, что ему «одинаково далеки» прошлое России и ее настоящее. Все далеко душе, потерявшей себя, «все — только маски; появление среди масок умершей действительности домино есть явление рока, отряхивающего пепел былого. Лириче­ский субъект этого раздела — постепенно себя соз­нающий мертвец».

Характеристика эта не безусловно верна. Картина, предстающая в третьем сборнике, не столь недву­смысленно трагична, как утверждал Белый, когда спустя годы снова вглядывался в свое творчество. Сгущенность темных тонов, по-видимому, происхо­дит от настроения, в котором он писал стихи цикла, и связана с болью утраты и разлуки с любимой жен­щиной, бывшей для Белого-символиста воплощением Вечной Женственности. Расставание с этой мечтой у Белого постфактум сплавилось с идеологией мар­ксизма. Вернувшись из Петербурга в Москву и здесь простившись с любимой женщиной, Белый проводит время за разговорами во всевозможных кабаках в ра­бочих кварталах, выпивает с рабочими, извозчиками и прочими темными людишками. Он проповедует, что лучше им погибнуть, чем продолжать невыноси­мое существование. В эти дни двойного отчаяния в его душе начинают рыдать, слагаясь в звуки и рит­мы, горестные песни о родине:

Поезд плачется. В дали родные

Телеграфная тянется сеть.

Пролетают поля росяные.

Пролетаю в поля: умереть.

Мать-Россия! Тебе мои песни, —

О немая, суровая мать! —

Здесь и глуше мне дай, и безвестней

Непутевую жизнь отрыдать.

Но кроме этих заупокойных песнопений в «Пепле» есть целый ряд великолепно вырезанных и тонко ко- лорированных русских типов: поповна, телеграфист, каторжник. Незабываем бродяга, он, «погасший»,[106] вернулся в родную деревню из «просторов», туда, где «протопорщился избенок кривобокий строй». Пони­маю, что при переводе на немецкий язык подобные сочетания звучат неким вывертом, но на родном язы­ке Белого каждое такое сочетание — настоящий пода­рок. Белому, когда он писал, многое было даровано. Всегда поразительны и всегда совершенно естествен­ны звучание его аллитераций и ассонансов, ритм и ритмические вариации. Во всяком случае, он, безус­ловно, один из важнейших, значительнейших предста­вителей русской лирической поэзии XX века.