Страница 70 из 94
Третий сборник стихов озаглавлен «Урна». Перекличка заглавий, конечно же, не случайна. Главная поэтическая идея «Урны» восходит к «Пеплу», а отчасти и к «Золоту в лазури». В предисловии к новому изданию третьего цикла Белый пишет: «Общая идея этого отдела: поэт собирает в урну пепел сожженного своего восторга, вспыхнувшего ему когда-то „Золотом" и „Лазурью"». Очень типична мысль Белого, что стихотворения этого сборника надо понимать как плоды его несчастной любви к Л. Д. — любви, обреченной на гибель, ибо превратившейся в страсть.
Наряду с панихидой по любви к Л. Д. в сборнике «Урна» есть еще одна панихида — по любви к философии. В том же предисловии в новом издании «Урны» мы читаем: «...отдаваясь усиленному занятию философией в 1904—1908 годах, автор все более и более приходил к осознанию гибельных последствий переоценки неокантианской литературы; философия... неокантианства влияет на мироощущение, производя разрыв в человеке на черствость и чувственность; черствая чувственность — вот итог, к которому приходит философствующий гносеолог...»
Этот суровый, несправедливый и чрезмерно нагруженный символикой приговор философии Рик- керта, на которой сам Белый когда-то возвел здание своей теории символизма, можно отчасти оправдать тем, что сформулирован он в 1922 году, незадолго до отъезда Белого в Москву (в октябре 1923 года). Однако зерна его войны с философией появились гораздо раньше. В издании «Урны» 1909 года есть восемь шутливых строк:
Уж год таскается за мной
Повсюду марбургский философ.
Мой ум он топит в мгле ночной
Метафизических вопросов.
«Жизнь, — шепчет он, остановясь
Средь зеленеющих могилок, —
Метафизическая связь
Трансцендентальных предпосылок.
Среди всех стихотворений Белого выделяется написанная им в 1921 году и тогда же напечатанная поэма «Первое свидание». Это, вне всяких сомнений, самое завораживающее из всех творений Белого. «Не надо, конечно, искать в ней простоты: это качество не свойственно Белому. Он во всем сложен, много- смыслен и изыскан. Но в „Первом свидании" изысканность редко переходит в манерность, стилистические тонкости почти всегда удачны, а легкая „божественная" игра с образами, словами и ритмами поражает своей виртуозностью». Отзыв Конст. Мо- чульского, безусловно, верен и точен.
Свидание, воспетое Белым в поэме, это его встреча со своей юностью. Перенесшись в воспоминаниях из 1921 года в 1900-й, он словно вновь становится студентом естественного отделения физико-математического факультета. Он целыми днями сидит в лабораториях, но в то же время живет и в темных туманах символов. И вот эта жизнь протекает в квартире брата Владимира Соловьева, парящей в вышине, вдалеке от посюсторонней обыденности. Здесь Белому и является великий философ: «...Сквозной фантом, / Как бы согнувшийся с ходулей, / Войдет, и — вспыхнувшим зрачком / В сердца ударится, как пулей», поразив юного студента. Потом он «рухнет в эмипирию кресла», из-под «чернокосмой бороды» будет дуть «желчной губой» на чай в чашке и раздует «макрокосмы» до «подпотолочной вышины». Гротескно- иронический портрет серьезно преобразуется в дальнейшей игре оригинально сплетаемых четырехстопных ямбов. Философ в высокой бобровой шапке «удаляется в метели»; «вихри свистами софистик... привзвизгнут: „Вот великий мистик!"», усвистывают за забор. Соловьев «канул в Вечность», но до того некоторое время пробыл на своей могиле в Новодевичьем монастыре. Над нею Белому слышатся «знакомые слова»: «Там — день свиданий, день восстаний...»
Свидания же с 1900-м годом, конечно, не состоялось бы, не встреться Белый в Москве с Подругой
Вечной. Она является ему в образе прославленной московской покровительницы искусств, которой поэт дал символическое имя (вернее, фамилию) — Зарина. Ведь «заря», «денница» — символ, игравший важнейшую роль в символизме «аргонавтов». Однако это символическое имя, как пишет Белый, не просто имя, а «во Имя». Зарина блестит и сияет во имя Софии, Премудрости Божией.
Бесконечно трудно объяснить и приблизить немецким читателям образный мир Белого. Не без некоторой опаски, все-таки попытаюсь. Стихи его практически непереводимы на другие языки, ведь они завораживают прежде всего напевом. Все предметное, реальное, о чем он говорит, заливают потоки этой музыки, подобно камням в бурливом и пенистом ручье. Музыкальность стихотворения создается в первую очередь за счет оркестровки гласных и согласных звуков. Поскольку переводчик Белого имеет дело не с текстом, например, дадаиста, а с философской поэзией большой глубины, он поневоле отказывается от воспроизведения мелодики стихотворений, поскольку в первую очередь должен передать их содержание. Поэтому оно уже не просвечивает сквозь играющие струи и волны мелодики, а лежит, точно неуклюжие голые камни в русле ручья, из которого ушла вода.
Стоит лишь попытаться в стихах Белого изъять слова из мелодических потоков и куда-нибудь переставить, и все стихотворение уничтожено.
Не говоря уже о глубоком мистическом содержании поэмы, в ней множество прекрасно выстроенных и колорированных образов: в них предстает московское общество на рубеже двух столетий. Здесь много четко обрисованных портретов известных людей, знаменитых дирижеров, писателей. Слышишь философские споры и салонную болтовню, замечаешь стилистические черты господствовавшей в те годы эротики и, пока еще вдалеке, первые признаки начинающегося превращения индивидов, отдельных людей в массу.
Последние романы Андрея Белого
Как было показано выше, Бердяеву принадлежит мысль, что выдающемуся художнику совершенное творение дается труднее, нежели посредственному таланту. Этот парадоксальный взгляд ему отчасти удалось аргументировать известным утверждением Тютчева из стихотворения «Silentium!»: «Мысль изреченная есть ложь». Коли так, то почти само собою разумеется, что «лживость» речи или, сформулировав более приглядно, ее бессилие в смысле выразительности должно быть всего заметнее там, где поэт поддается порыву высказать несказанное, выразить тайну трансцендентного мира, и прежде всего свое переживание Бога. Искусство религиозного символизма Белый понимал как безусловно религиозный феномен. Конечно, его отношение к Богу и Христу очень сильно колебалось, а в иные периоды жизни Белого его связь с Богом и Христом практически сходила на нет, но все же он всегда освещал тот мир, который изображал, с высоты веры. И даже разрушая мир, он разрушал его своей верой, несмотря на то что для него самого она не всегда была очевидна.
В числе многих созданных Белым произведений, помимо рассмотренных выше, есть одно, которое можно считать наглядной и в сущности трагической иллюстрацией бердяевского тезиса о неизбежном разрыве между переживанием и творческой силой художника. Я разумею «Записки чудака», медленно и трудно рождавшиеся из работы над автобиографическим романом «Преступление Николая Летаева» («Я. Эпопея». Том первый).
Самое важное с точки зрения психологии и самое своеобразное в стиле этих «Записок» — то, что Белый, развертывая тезис, сформулированный Бердяевым, выстраивает теорию: действительно великий художник никогда не может создать совершенное произведение. Суть здесь такова: человек должен отказаться от писательства, более того, от любого художественного воплощения, ибо искусство обкрадывает жизнь. «Моя жизнь постепенно мне стала писательским материалом; и я мог бы года, иссушая себя, как лимон, черпать мифы из родника моей жизни, за них получать гонорар; историки литературного стиля впоследствии занялись бы надолго моими страницами.
И вот — не хочу.
Обрываю себя самого как писателя:
— Стой-ка ты: набаловался ты, устраивая фокусы с фразой.
— Где твоя священная точка?
— Нет ее: перламутровой инструкцией фразы закрыл ты лучи, блещущие из нее тебе в душу...
— Так разорви свою фразу: пиши, как... сапожник.
Пишу, как сапожник.
О чем пишу? Не понимаю еще.
Пишу о священном мгновении, перевернувшем навеки все прежние представления о жизни; как будто бы бомба упала в меня; моя прежняя личность — разорвана; а осколки ее изорвали грунты отношений с людьми; быт всей жизни — иной».
Эти переживания — новое рождение личности, ее погружение в исконное «я» — Белый, как мы узнаем из «Записок чудака», испытал еще мальчиком при виде вечерней зари над ржаными полями. Там, в полях, он впервые услыхал голос: «Жди меня». Спустя несколько лет этот голос позвал и повлек поэта к Нэлли, жене (в некоторых отношениях она стала прообразом Кати Тодрабе-Граабен). Он повлек их обоих в Египет, к Сфинксу, оттуда — к Гробу Господню. И наконец, поэт узнает этот же голос — голос своей юности, встретившись с Рудольфом Штей- нером. Их встреча произошла в поезде, на пути из Осло в Берген.