Мистическое мировидение. Пять образов русского символизма

Третий сборник стихов озаглавлен «Урна». Пере­кличка заглавий, конечно же, не случайна. Главная поэтическая идея «Урны» восходит к «Пеплу», а от­части и к «Золоту в лазури». В предисловии к ново­му изданию третьего цикла Белый пишет: «Общая идея этого отдела: поэт собирает в урну пепел со­жженного своего восторга, вспыхнувшего ему когда-то „Золотом" и „Лазурью"». Очень типична мысль Белого, что стихотворения этого сборника надо понимать как плоды его несчастной любви к Л. Д. — любви, обреченной на гибель, ибо превра­тившейся в страсть.

Наряду с панихидой по любви к Л. Д. в сборнике «Урна» есть еще одна панихида — по любви к фило­софии. В том же предисловии в новом издании «Урны» мы читаем: «...отдаваясь усиленному заня­тию философией в 1904—1908 годах, автор все более и более приходил к осознанию гибельных последст­вий переоценки неокантианской литературы; фило­софия... неокантианства влияет на мироощущение, производя разрыв в человеке на черствость и чувст­венность; черствая чувственность — вот итог, к ко­торому приходит философствующий гносеолог...»

Этот суровый, несправедливый и чрезмерно на­груженный символикой приговор философии Рик- керта, на которой сам Белый когда-то возвел здание своей теории символизма, можно отчасти оправдать тем, что сформулирован он в 1922 году, незадолго до отъезда Белого в Москву (в октябре 1923 года). Од­нако зерна его войны с философией появились гораз­до раньше. В издании «Урны» 1909 года есть восемь шутливых строк:

Уж год таскается за мной

Повсюду марбургский философ.

Мой ум он топит в мгле ночной

Метафизических вопросов.

«Жизнь, — шепчет он, остановясь

Средь зеленеющих могилок, —

Метафизическая связь

Трансцендентальных предпосылок.

Среди всех стихотворений Белого выделяется на­писанная им в 1921 году и тогда же напечатанная по­эма «Первое свидание». Это, вне всяких сомнений, самое завораживающее из всех творений Белого. «Не надо, конечно, искать в ней простоты: это качество не свойственно Белому. Он во всем сложен, много- смыслен и изыскан. Но в „Первом свидании" изы­сканность редко переходит в манерность, стилисти­ческие тонкости почти всегда удачны, а легкая „божественная" игра с образами, словами и ритмами поражает своей виртуозностью». Отзыв Конст. Мо- чульского, безусловно, верен и точен.

Свидание, воспетое Белым в поэме, это его встре­ча со своей юностью. Перенесшись в воспоминаниях из 1921 года в 1900-й, он словно вновь становится студентом естественного отделения физико-матема­тического факультета. Он целыми днями сидит в ла­бораториях, но в то же время живет и в темных тума­нах символов. И вот эта жизнь протекает в квартире брата Владимира Соловьева, парящей в вышине, вда­леке от посюсторонней обыденности. Здесь Белому и является великий философ: «...Сквозной фантом, / Как бы согнувшийся с ходулей, / Войдет, и — вспых­нувшим зрачком / В сердца ударится, как пулей», по­разив юного студента. Потом он «рухнет в эмипирию кресла», из-под «чернокосмой бороды» будет дуть «желчной губой» на чай в чашке и раздует «макро­космы» до «подпотолочной вышины». Гротескно- иронический портрет серьезно преобразуется в даль­нейшей игре оригинально сплетаемых четырехстоп­ных ямбов. Философ в высокой бобровой шапке «удаляется в метели»; «вихри свистами софистик... привзвизгнут: „Вот великий мистик!"», усвистывают за забор. Соловьев «канул в Вечность», но до того некоторое время пробыл на своей могиле в Новоде­вичьем монастыре. Над нею Белому слышатся «зна­комые слова»: «Там — день свиданий, день восста­ний...»

Свидания же с 1900-м годом, конечно, не состоя­лось бы, не встреться Белый в Москве с Подругой

Вечной. Она является ему в образе прославленной московской покровительницы искусств, которой поэт дал символическое имя (вернее, фамилию) — Зарина. Ведь «заря», «денница» — символ, игравший важ­нейшую роль в символизме «аргонавтов». Однако это символическое имя, как пишет Белый, не просто имя, а «во Имя». Зарина блестит и сияет во имя Со­фии, Премудрости Божией.

Бесконечно трудно объяснить и приблизить не­мецким читателям образный мир Белого. Не без не­которой опаски, все-таки попытаюсь. Стихи его практически непереводимы на другие языки, ведь они завораживают прежде всего напевом. Все пред­метное, реальное, о чем он говорит, заливают потоки этой музыки, подобно камням в бурливом и пени­стом ручье. Музыкальность стихотворения создается в первую очередь за счет оркестровки гласных и со­гласных звуков. Поскольку переводчик Белого имеет дело не с текстом, например, дадаиста, а с философ­ской поэзией большой глубины, он поневоле отказы­вается от воспроизведения мелодики стихотворений, поскольку в первую очередь должен передать их со­держание. Поэтому оно уже не просвечивает сквозь играющие струи и волны мелодики, а лежит, точно неуклюжие голые камни в русле ручья, из которого ушла вода.

Стоит лишь попытаться в стихах Белого изъять слова из мелодических потоков и куда-нибудь пере­ставить, и все стихотворение уничтожено.

Не говоря уже о глубоком мистическом содержа­нии поэмы, в ней множество прекрасно выстроенных и колорированных образов: в них предстает москов­ское общество на рубеже двух столетий. Здесь много четко обрисованных портретов известных людей, знаменитых дирижеров, писателей. Слышишь фило­софские споры и салонную болтовню, замечаешь стилистические черты господствовавшей в те годы эротики и, пока еще вдалеке, первые признаки начи­нающегося превращения индивидов, отдельных лю­дей в массу.

Последние романы Андрея Белого

Как было показано выше, Бердяеву принадлежит мысль, что выдающемуся художнику совершенное творение дается труднее, нежели посредственному таланту. Этот парадоксальный взгляд ему отчасти удалось аргументировать известным утверждением Тютчева из стихотворения «Silentium!»: «Мысль из­реченная есть ложь». Коли так, то почти само собою разумеется, что «лживость» речи или, сформулиро­вав более приглядно, ее бессилие в смысле вырази­тельности должно быть всего заметнее там, где поэт поддается порыву высказать несказанное, выразить тайну трансцендентного мира, и прежде всего свое переживание Бога. Искусство религиозного симво­лизма Белый понимал как безусловно религиозный феномен. Конечно, его отношение к Богу и Христу очень сильно колебалось, а в иные периоды жизни Белого его связь с Богом и Христом практически сходила на нет, но все же он всегда освещал тот мир, который изображал, с высоты веры. И даже разрушая мир, он разрушал его своей верой, несмотря на то что для него самого она не всегда была очевидна.

В числе многих созданных Белым произведений, помимо рассмотренных выше, есть одно, которое можно считать наглядной и в сущности трагической иллюстрацией бердяевского тезиса о неизбежном разрыве между переживанием и творческой силой художника. Я разумею «Записки чудака», медленно и трудно рождавшиеся из работы над автобиографиче­ским романом «Преступление Николая Летаева» («Я. Эпопея». Том первый).

Самое важное с точки зрения психологии и самое своеобразное в стиле этих «Записок» — то, что Бе­лый, развертывая тезис, сформулированный Бердяе­вым, выстраивает теорию: действительно великий художник никогда не может создать совершенное произведение. Суть здесь такова: человек должен от­казаться от писательства, более того, от любого ху­дожественного воплощения, ибо искусство обкрады­вает жизнь. «Моя жизнь постепенно мне стала писательским материалом; и я мог бы года, иссушая себя, как лимон, черпать мифы из родника моей жиз­ни, за них получать гонорар; историки литературного стиля впоследствии занялись бы надолго моими страницами.

И вот — не хочу.

Обрываю себя самого как писателя:

— Стой-ка ты: набаловался ты, устраивая фокусы с фразой.

— Где твоя священная точка?

— Нет ее: перламутровой инструкцией фразы за­крыл ты лучи, блещущие из нее тебе в душу...

— Так разорви свою фразу: пиши, как... са­пожник.

Пишу, как сапожник.

О чем пишу? Не понимаю еще.

Пишу о священном мгновении, перевернувшем навеки все прежние представления о жизни; как буд­то бы бомба упала в меня; моя прежняя личность — разорвана; а осколки ее изорвали грунты отношений с людьми; быт всей жизни — иной».

Эти переживания — новое рождение личности, ее погружение в исконное «я» — Белый, как мы узнаем из «Записок чудака», испытал еще мальчиком при виде вечерней зари над ржаными полями. Там, в по­лях, он впервые услыхал голос: «Жди меня». Спустя несколько лет этот голос позвал и повлек поэта к Нэлли, жене (в некоторых отношениях она стала прообразом Кати Тодрабе-Граабен). Он повлек их обоих в Египет, к Сфинксу, оттуда — к Гробу Гос­подню. И наконец, поэт узнает этот же голос — го­лос своей юности, встретившись с Рудольфом Штей- нером. Их встреча произошла в поезде, на пути из Осло в Берген.