Страница 74 из 94
Вячеслава Иванова и Андрея Белого как поэтов с Соловьевым не сравнить. Это мастера лично созданной формы, со своими образами, со своим напевом. В каждом стихотворении — как у Иванова, так и у Белого — чувствуешь неповторимое дыхание, по которому сразу узнаешь его творца. Лирическое дыхание стихотворений Блока в его завораживающих напевах еще глубже, а в ритмической пульсации еще своеобразнее, и объясняется это тем, что для Блока жизнь и поэзия были едины. Отсюда не следует, конечно же, что всю жизнь он только тем и занимался, что читал и писал стихи, что его интересовала только поэзия. Напротив, он горячо интересовался всем: театром, философией — в связи с учением Соловьева и дружбой с Андреем Белым; особенно страстным был его интерес к политике, которая привела его в лагерь социалистов, а затем и коммунистов. Интересно, что и к практической жизни у него было позитивное отношение: он хозяйствовал в своем именьице, что-то мастерил в квартире. Однако всем этим он занимался не как театрал, философ, политик или владелец имения — он всегда оставался поэтом, чем и объясняются его неудачи во всех указанных областях.
В актерском качестве Блок пробовал себя не раз и брался всегда за большие роли. Но о настоящей актерской карьере он не помышлял. В качестве драматурга успеха он не имел, несмотря на все старания. Его мистифицировано-мистический «Балаганчик» — своего рода театр марионеток, с актерами вместо кукол, — добился довольно большого успеха лишь в кругах интеллигенции со свойственными ей художественными интересами. Короткую пьесу играли в один вечер с «Чудом странника Антонио» Метерлин- ка, и это, конечно, привлекло часть публики. Еще повлияло на успех пьесы то, что поставил ее Мейерхольд, как раз в то время привлекавший к себе интерес театралов. Две другие маленькие драмы «Незнакомка» и «Король на площади», а также философская, исполненная высокой поэзии драма «Роза и Крест» так никогда и не увидели света рампы.
27 апреля 1912 года[111] Блок пишет в дневнике, что Станиславский, когда он читал ему драму в стихах «Роза и Крест», «слушает напряженно, но не воспринимает. <...> Он воспринял все действие как однообразное, серое, терял нить». 29 апреля Блок еще раз возвращается к этому чтению и отмечает с горечью: «Печально все-таки все это. Год писал, жил пьесой; она правдивая. <...> Но пришел человек чуткий, которому я верю, который создал великое (Чехов в Художественном театре) и ничего не понял, ничего не „принял" и не почувствовал. Опять, значит, писать „под спудом"».
Особенно трудно для понимания учение Блока о символизме, которое он представлял в поэзии и иногда в очерках; ни в одном из крупных сочинений Блок не попытался дать ему достаточно точного определения. В этом смысле нельзя сравнить Блока с Андреем Белым, который, как было показано, в истории и методологии философии чувствовал себя как дома и в особенности кантианство знал настолько хорошо, что одно из его ответвлений положил в основу своей концепции символизма.
После окончания гимназии Блок поступил на юридический факультет — как сам он пишет, выбрав его «как самый легкий».[112] Вскоре он перевелся на историко-филологический факультет и изучал историю литературы у не слишком известного профессора, которому и сдал государственный экзамен. В своих воспоминаниях Блок признается, что университет не сыграл в его жизни особенно важной роли. Университет дал ему «некоторую умственную дисциплину и известные навыки». Само собой разумеется, что университет, этот питомник отвлеченной мысли, не оказал влияния на Блока — он ведь был поэтом и как таковой обладал своим собственным методом мышления, собственным стилем мышления, благодаря чему и сумел выразить вещи глубокие и неповторимые.
Чтобы понять, в чем же состоит своеобразие мышления Блока и не ошибиться при этом относительно его духа, нужно постараться не спроецировать на высказывания, отражающие его миросозерцание, какую-либо строгую терминологию — таковой у него никогда не было. Слова у него никогда не бывают понятиями, хотя общепринятые понятия он использует. Они потому не являются понятиями, что всякий раз приобретают новый смысл, в зависимости от того, с кем Блок говорит, в какой связи их употребляет, ведет ли он полемику или заклинает.
Эта раздвоенность, пронизывающая все существо блоковского творчества (скачущие, во многом противоречащие друг другу высказывания, с одной стороны, и стоящая за ними цельная личность поэта — с другой), представляет большую трудность для исследователей, поскольку перед ними открываются две возможности. Можно построить все исследование творчества Блока на его теоретических высказываниях, постаравшись привести их к общему знаменателю, а можно поставить в центр исследования личность поэта, не стремясь примирить между собой его противоречия. Они останутся просто как характерные черты его психологии. Первым путем прежде всего шли советские исследования; они не оставляют желать лучшего в том, что касается тончайшей изученности творчества и жизни Блока, однако теоретически значимые высказывания, которые у Блока находишь повсюду, авторы этих работ соотносят не с его личностью, а с якобы с самого начала свойственным ему марксистско-ленинским мировоззрением, которое, дескать, всегда составляло его подлинную сущность и лишь периодически подавлялось чуждой идеологией.
Конечно, советские исследователи правы, когда они, основываясь на дневниках Блока за 1911— 1913 годы, отмечают, что его интерес к политике существенно возрос после неудач революции в 1904 году. Если в юношеском дневнике за 1902 год он пишет: «Да неужели же и я подхожу к отрицанию чистоты искусства, к неумолимому его переходу в религию»,[113] то спустя десять лет он отрицает чистое искусство уже не во имя религиозного, а во имя политического мировоззрения: «Лучше вся жестокость цивилизации, все „безбожие" „экономической" культуры, чем ужас призраков... Реальности надо нам, страшнее мистики нет ничего на свете».[114] В том же дневнике и в то же время он поддерживает позицию Максима Горького и социал-демократической газеты «Звезда»: «После эстетизмов, футуризмов, апол- линизмов, библиофилов — запахло настоящим!»[115]В связи с этим требованием настоящего он фактически отрекается от символизма. Более того, он говорит о символизме как о «несуществующей школе»[116] и пишет: «...я... один отвечаю за себя».
Если бы духовная позиция Блока в дневниках 1911—1913 годов была всецело настроена на такой тон, можно было бы говорить, что Блок «зарыл в себе марксиста», но ведь ничего подобного нет. В записи, сделанной в декабре, мы читаем слова, звучащие отнюдь не в духе Максима Горького и однозначно опровергающие мнение советского исследователя Вл. Орлова, попытавшегося представить Блока коммунистом. «Но насколько обо всем, что дохристианское, — пишет Блок, — можно говорить потому, что это наше, здешнее, сейчас, настолько о христовом, если что и ведаешь, лучше молчать (не как (Мережковский), чтобы не вышло „беснования"... <...> Не знаем ни дня, ни часа, в он же грядет Сын человеческий судить живых и мертвых».[117]
В другом месте Блок размышляет о своей и общей человеческой жизни: «Лучшие идеи, от недостатка связи и последовательности, как бесплотные призраки, цепенеют в нашем мозгу. <...> Человек... лишается всякой уверенности, всякой твердости... и он заблуждается в мире. Такие потерявшиеся существа встречаются во всех странах; но у нас это черта общая...»[118] Заканчивается эта запись словами: «Господи благослови, Господи благослови, Господи, благослови и сохрани».
Этими же словами — «Господи, благослови» — 2 января открывается дневник за 1912 год. Помимо таких записей, где проблемы религии обсуждаются в связи с различными существенными вопросами, в дневнике встречаются и отдельные заметки, связанные только с обычаем: «...по старой памяти перекрестясь на... церковь»;[119] «Лампадка у образа горит — моя совесть»;[120] «Вечером напали страхи. Ночью проснулся, пишу, — слава Богу, тихо, умиротворяюсь, помолюсь. Мама говорит, что уже постоянно молится громко и что нет никакого спасения, кроме молитвы»;[121] «...Если бы уметь помолиться о форме».[122]