Мистическое мировидение. Пять образов русского символизма

Та же двойственность культурно-политической позиции, что явственна в дневниках за 1911— 1913 годы, обнаруживается и в записях и публикаци­ях еще 1904—1906 годов. В конце октября 1904 года вышли в свет «Стихи о Прекрасной Даме». Это — «темного Хаоса светлая дочь»,[123] Святая София «Трех свиданий» Соловьева. В это время Блок сильно взволнован политическими событиями. Разгорается зарево занимающейся революции: в трагическое вос­кресенье 9 января 1905 года депутация рабочих, воз­главляемая священником и несшая хоругви, была встречена, по приказу правительства, ружейными залпами. Блок пребывал в сильнейшем волнении. Живя в фабричном районе и непосредственно наблю­дая тогдашние события, а также видя настроения ра­бочих, он был возмущен, революция его восхищала. Это восхищение было столь велико, что 17 октября, в день учреждения Думы, он шагал с красным знаме­нем во главе процессии. Но даже в этом революцион­ном настроении он, как пишет его биограф Бекетова, сестра его матери, «чуждался общественности и по­литики». И это — решающе важные слова, они озна­чают по меньшей мере отказ участвовать в реально происходящих событиях и как-либо на них влиять.

10 октября 1905 года датировано стихотворение Блока, озаглавленное «Митинг». Очень странное сти­хотворение и многое говорящее об отношении Блока к революции. Оно начинается описанием агитатора, выступающего перед толпой, заканчивается же гло- рификацией оратора, убитого кем-то из толпы. Аги­татор «говорил умно и резко», но его «тусклые зрач­ки» «метали прямо и без блеска слепые огоньки». Его движения «были верны», но о словах сказано — «запыленные» слова, когда он «цепями тягостной свободы уверенно гремел».

Те, что слушают, не могут уразуметь ни цифр, ни имен, и среди этих слушателей, стоящих внизу, «зна­ком долга и печали никто не заклеймен». Описание «революционера» осталось бы совершенно непонят­ным, если бы в последней, относящейся к нему стро­фе не было слов о тишине, «внезапно вставшей», в ко­торой «был светел круг лица» убитого. И еще: «Был тихий ангел пролетавший, и радость — без конца». Только по ту сторону стрелков, за черной пастью ру­жейных дул, веет ночным дыханием свободы.

О чем это стихотворение? О чем оно свидетельст­вует? Именно о том, что сказано биографом Блока, его теткой Бекетовой, о его настроении в дни надви­гавшейся революции 1905 года: «Он следил за ходом революции, за настроением рабочих, но политика и партии по-прежнему были ему чужды». Верность та­кой характеристики подтверждает, между прочим, и сам Блок: «Отношение мое к „освободительному движению" выражалось, увы, почти исключительно в либеральных разговорах и одно время даже в сочув­ствии к социал-демократам. Теперь отхожу все боль­ше, впитав в себя все, что могу (из «общественно­сти»), отбросив то, чего душа не принимает. <...> Никогда я не стану ни революционером, ни „строите­лем жизни", и не потому, чтобы не видел в том смысла, а просто по природе, качеству и теме душевных переживаний».[124] Этому отношению к боль­шой политической жизни Блок, строго говоря, остал­ся верен до конца. Оно ведь звучит и в «Двенадца­ти». Разумеется, чувство Блока к революции и его представление о ней не имеют ничего общего с Ле­ниным, но, возможно, имеют некоторое отношение к Бакунину, чей тезис «Страсть к разрушению есть вместе и творческая страсть» в первые дни Октября не раз звучал в душе Блока.

Правда, разрушение Блок называл музыкой: «на всех иных путях ги­бель».[125] «Ничего кроме музыки не спасет».[126] Впервые эта тема — ее можно назвать апологией катастро­фы — прозвучала у Блока в связи с гибелью «Тита­ника». Узнав о ней, он записал в дневнике: «Гибель „Titanic'a", вчера обрадовавшая меня несказанно (есть еще океан)...»[62]

Думаю, после всего сказанного вряд ли можно со­мневаться в том, что Блок был обречен на заблужде­ние и неудачу и в качестве общественника, и в своем качестве теоретика религиозного символизма, пред­ставителем которого в творчестве он оставался до конца, а равно и в качестве любителя театра. Во всех трех сферах причина этого заблуждения — блоков- ское прирожденное и универсальное бытие поэта.

Проблему Блока — публициста и общественника мы в дальнейшем рассмотрим подробнее. А пока нужно сказать несколько слов о неудаче Блока — владельца имения, что как симптом весьма сущест­венно. Приехав с женой в Шахматово, Блок начал работать в саду, ему помогала только жена. Первым делом они соорудили дерновый диван. Затем с боль­шим вкусом и заботой были посажены разные дере­вья и цветы. По свидетельствам очевидцев, Блок ра­ботал неутомимо и умело. Бекетова пишет, что он походил на сказочного златокудрого царевича, а его жена — на царевну, когда сидела на солнце и сушила золотистые волосы, покрывающие ее ковром почти до земли. После своего первого лета в Шахматове молодые Блоки уехали за границу. Хозяйничать взя­лись мать с сестрой, г-жой Бекетовой. Дела неуклон­но ухудшались, имение обходилось слишком дорого. Было решено нанять латыша управляющего, который в скором времени поправил дела, так что имение ста­ло приносить доход. Увы, по причине своего успеха управляющий превратился в деспота, не терпящего замечаний. Латыша уволили, земли отдали в аренду. Вернувшиеся из-за границы Блоки были довольны новым порядком: теперь можно наслаждаться по­этичной музыкой сельской жизни, не занимаясь трудными экономическими проблемами. Однако за эту огражденную от действительности музыку при­шлось очень дорого заплатить. Арендатор продал скот, имение разорил.

Молодые Блоки отнеслись к этому легко, да, скорей всего, они ничего и не заме­тили. Это неудивительно. Если вспомнить описания барских усадеб в русских романах, нетрудно убе­диться, что обветшалые дома, заросшие пруды и за­брошенные сады совершенно неотъемлемы от поэзии старинных дворянских гнезд.

Родители и предки Блока

Чтобы понять отношение Блока к революции, вос­хищение, сочетавшееся с отсутствием интереса к об­щественности и политическим партиям, нам нужно познакомиться с миром, в котором он родился и вырос.

Фамилия «Блок» свидетельствует, что великий поэт вел свое происхождение по отцовской линии от немцев. Его дед — потомок лейб-медика императри­цы Елизаветы Петровны, мекленбургский дворянин, окончивший в Германии университет и в 1755 году эмигрировавший в Россию. И прадед и дед Блока за­нимали высокие должности на императорской служ­бе, получали награды и нажили богатое состояние, которое, впрочем, к тому времени, когда родился отец Блока, уже изрядно уменьшилось.

Отец, оба его брата и сестра душой и сердцем были преданы музыке, можно сказать, зачарованы ею. Все играли на различных инструментах: отец и его сестра — на фортепиано, братья — на струнных: скрипке и виолончели.

Хорошо известно, что всякий человек своим внешним обликом и внутренними качествами в опре­деленной мере обязан наследственности. Однако со­отношение между свойствами унаследованными и свойствами, самостоятельно выработанными челове­ком, бывает различным. Есть люди, которых мы вос­принимаем как первозданные, вновь сотворенные личности, есть и другие, в ком как бы собраны не­сколько варьированные свойства родителей и пред­ков. Блок был, конечно же, именно новым творени­ем, и в то же время в его личности ясно различаешь необычайно ярко выраженные качества его родите­лей и предков.

Отец Блока был профессором Варшавского уни­верситета по кафедре государственного права. Небе­зызвестный ученый, он был человеком с широкими художественными интересами и хорошим художест­венным вкусом. Научная карьера не мешала ему ос­новательно заниматься изящной литературой, в пер­вую очередь Гёте, Шекспиром и Флобером. Он придавал большое значение языковой форме своих научных сочинений и в том, что касалось стиля, счи­тал своим образцом Флобера.

В «Автобиографии» Блок пишет об отце: «...в этом искании сжатых форм (профессор Блок трудил­ся над классификацией наук. — Ф. С.) было что-то судорожное и страшное, как во всем душевном и фи­зическом облике его». Слегка идеализированный портрет отца, которого в, детстве и юности Блок знал мало, но с которым чувствовал свою близость «кров­но», воссоздан в поэме «Возмездие».