Страница 77 из 94
Видение и реальность Святой Софии в жизни и поэзии Александра Блока
Мысль и поэзию новой духовной эпохи в России рубежа веков пронизывают три важнейшие темы: это религия, революция и любовь, живущая в религии и призванная революционизировать жизнь. В «Трех свиданиях» Владимира Соловьева небесная покровительница этой любви получила имя Святой Софии. Изложение блоковского восприятия Святой Софии, которую он зовет также Подругой Вечной, сталкивается с почти непреодолимыми трудностями. С чисто исследовательской точки зрения они состоят в том, что самые глубокие и точные высказывания о сущности Святой Софии содержит в себе интимно-доверительная переписка Блока с Белым, но их письма едва ли могут быть освоены нами полностью, так как они связаны с сильнейшим увлечением Белого женой Блока.
Помимо этого препятствия нужно учесть, что мистик Блок, бывший в то же время скептиком, — полярная противоположность, нередкая в человеческой душе, — позитивно относился к своему скептицизму и подвержен ему бывал часто. В те времена, когда он не находил в себе сил и мужества, чтобы поверить в трансцендентную реальность своих видений, когда чувствовал искушение истолковать их как смутные мечтания, он нападал на модных снобов, мистификаторов декадентов, не отделяя от них себя самого, например в «Балаганчике». Андрей Белый, по личным мотивам, усмотрел в этой пьесе отречение Блока от соловьевства и резко осудил измену Блока их прежней общей вере. Здесь Белому вторит и советское литературоведение, ведь оно заинтересовано доказать, что Блок очень рано и радикально освободился от «мистических фантазий Соловьева», которые, разумеется, «не имели ничего общего с серьезной философией».
О непрерывном споре мистицизма и скептицизма в своей душе Блок сообщает чрезвычайно важные соображения в письме к Андрею Белому от 18 июня 1903 года.
Белый, со свойственной ему рационалистической дотошностью, поставил перед Блоком, тогда еще не зная его лично, но чувствуя к нему дружеское расположение, целый ряд вопросов, касавшихся в основном «Ее», то есть Святой Софии, Подруги Вечной: «Является ли Она для Вас Душой Мира, или определенной личностью? <...> Чувствуете ли Вы приближение ее ко всем, или к отдельным лицам? <...> Как Вы связываете настроение о ней с религиозно-догматическим учением православной церкви? <...> Какое отношение она занимает по-Вашему к Божией Матери, ко Христу, к вопросу о Конце Мира?»[132]
Долгий перечень вопросов сопровождается оговоркой — что он, Белый, своего мистического друга призывает спуститься «с вершин в низину» логики; по его убеждению, это необходимо, ибо «важно, чтобы логически мы шли тем же путем, каким шли интуитивно». Без «логического высвечивания всего о Ней» невозможно построить Ее культ. В конце Белый задает решающе важный вопрос: «Что Вы знаете о Ней и Кто Она по-Вашему?»
На вопросы Белого Блок ответил пространным письмом. Для него, как он упоминает сразу же в начале письма, невозможно отвечать на заданные вопросы под «логическим углом зрения». Он хочет ответить на них «как на психологические, „подумав", а не „придумав"».[133]
Блок признается, что «прежде думал о Ней чаще, чем теперь. Теперь все меньше и все безрезультат- нее». У него «два преобладающие настроения... — мистическое и скептическое... первое „просит" „не отравлять его мыслью"... а второе... обязывает мысль к молчанию...» Отсюда Блок заключает, что отвле- ченно-познавательно «мыслить... (о Ней)» не дает возможности постичь или хотя бы почувствовать Ее сущность.
Защита своей в конечном счете мистической позиции сочетается у Блока с утверждением скептицизма. Постоянный спутник мистики, скептицизм лежит камнем на дороге культуры, и те, кто не пророки, не могут его миновать. Поэтому непророкам приходится разбавить вино мистицизма водой скептицизма. Вероятно, лишь в будущем появится возможность постичь Ее также и путем умственным. Но пока мистический разум еще пребывает в становлении, поэтому, по крайней мере для коллективного сознания народа и общества, Подруга Вечная недоступна. «Я думаю, что приближается Она ко всем лишь в потенции, а к отд<ельной> личности уже в действительности». Но кто — Она? Блок чаще всего чувствует Ее как веянье, так он отвечает на труднейший вопрос Белого. «Думаю, что можно Ее увидать, но не воплощенную в лице, и само лицо не может знать, присутствует Она в нем или нет. Только минутно (в порыве) можно увидать как бы Тень Ее в другом лице (и неодушевленном)... потому что мир для мистика... ближе, чем народ... общество. <...> Здесь, именно, очередной вопрос об Ее отношеньи к Христу... Христос всегда добрый; Она — не добра, не зла: „Свет Немеркнущей Новой богини"[134] есть не добрый и не злой, а более». То есть он по ту сторону. С этим объяснением связано принципиально важное признание Блока: Она ему ближе, чем Христос.
В конце письма Блок возвращается к скептицизму. По его мнению, это своего рода почетный страж перед вратами мистики. Он охраняет мистику от декадентских мечтаний и, говоря языком православной церкви, обязывает ее к святой трезвости. Он лежит в основе мистицизма, построенного не на песке, пишет Блок, и только он составляет тот «страх», который, как сказано в Первом послании Иоанна, «изгоняет совершенная любовь».
Мне кажется, эта апология скептицизма как своего рода гигиены мистики должна любого исследователя убедить в том, что Блок не был ни туманным романтиком, ни тем паче неверующим мистиком.
Подлинную, но никогда не находившую себе покоя убежденность в реальности существования трансцендентного мира и вещую веру в Святую Софию — ангела-хранителя Мировой Души и покровительницу всех истинно любящих — Блок, двадцатилетний, обрел в кругу «пробудившихся к видению аргонавтов». В этом кружке, собиравшемся у брата Владимира Соловьева, а после смерти философа — в Обществе памяти Соловьева, усердно занимались философией и изучением писаний различных мистиков, но никто, и прежде всего Блок, не мог бы дать «аргонавтам» то, что они восприняли от Соловьева. Для них была важна не его философия, а «Три свидания», поэма, написанная незадолго до смерти, то есть в то время, когда он «знал про себя положенные ему сроки»: «...близость конца, но не гибели, успения, но не смерти», трезвый рассказ о явлениях Софии. Эту мысль Блок проникновеннее всего высказал в своей речи, посвященной 10-й годовщине со дня смерти великого философа: «Если мы прочтем внимательно поэму Вл. Соловьева „Три свидания", откинув шутливый тон и намеренную небрежность формы, вызванные условиями века... мы встанем лицом к лицу с непреложным свидетельством.
<...> ...„Я, Владимир Соловьев, уроженец Москвы, призывал Тебя и видел Тебя трижды: в Москве в 1862 году, за воскресной обедней, будучи девятилетним мальчиком; в Лондоне, в Британском музее, осенью 1875 года, будучи магистром философии и доцентом Московского университета; в пустыне близ Каира, в начале 1876 года"».[135]
Речь памяти Соловьева Блок произнес 5 декабря 1911 года, а спустя три месяца записал в дневнике: «...страшнее мистики нет ничего на свете».[136] Не служит ли это неопровержимым доказательством того, что приговор, вынесенный в дневнике, подразумевает не мистику, а болтовню и позерство мистифицирующих декадентов, чей голос поэт в мрачные, скептические часы слышал, как ему казалось, и в себе самом.
Глубокая вера Блока в неоспоримую реальность явлений Софии Соловьеву удивительна постольку, поскольку Блок не знал философа лично и видел его только раз в жизни, на похоронах одной родственницы. «Одно воспоминание для меня неизгладимо», — этими словами открывается его речь памяти философа. Встреча эта повлияла на всю его дальнейшую жизнь. «...В бесцветный петербургский день, я провожал гроб умершей. Передо мной шел большого роста худой человек в старенькой шубе, с непокрытой головой. ...На буром воротнике шубы лежали длинные серо-стальные пряди волос. Фигура казалась силуэтом, до того она была жутко непохожа на окружающее. <...> Через несколько минут я поднял глаза: человека уже не было; он исчез как-то незаметно...»[137]