Мистическое мировидение. Пять образов русского символизма

В очерке об Андрее Белом я уже упоминал, ссы­лаясь на Вл. Ходасевича, что символизм не был чис­то философским и эстетико-теоретическим движени­ем, но представлял собою, кроме того, своеобразное «наставление» для обретения пусть не блаженной, но все же истинной и высокой жизни. Поэтому было бы, конечно, неверно не рассказать здесь о значительней­шей борьбе за осуществление в земной жизни софий­ской любви: Блок боролся за нее более страстно, не­жели кто другой из символистов. И тут мне трудно удержаться от предположения, что реальная встреча Блока с Соловьевым, идеализированным, а стало быть, возвышенным до трансцендентного, оконча­тельно убедила Блока в реальности существования Софии. Лишь с этой точки зрения мы можем понять, почему он с таким неотступным упорством боролся за любовь Любови Дмитриевны — той, в ком видел предназначенное себе воплощение Вечной Женст­венности.

Для понимания символизма и верного суждения об апостолах Св. Софии необходимо задаться вопро­сом: было ли пережитое Блоком свиданием с тем же, с чем, по его мнению, встретился Соловьев, или же Блоку явилась лишь «романтическая юношеская меч­та», которую он поэтически претворил, наполнив фи­лософией Соловьева?

Понятно, что теоретическое решение этого вопро­са совершенно невозможно. Ответить на него поло­жительно может лишь тот, кто, читая блоковские стихи, и прежде всего «Стихи о Прекрасной Даме», интуитивно постигает, что и у Блока, и у Соловьева говорится как раз о том, что в них самих остается несказанным и молчаливым, что именно эта немота и развязала Блоку язык. Я полностью отдаю себе отчет в том, что наше время, которое во многом лишилось метафизического содержания, которое все больше преуспевает в пемифологизации христианства и за­меняет исповедальни кабинетами психоаналитиков, а в истории видит не обмен деяниями между Богом и человеком, но лишь частую сеть социологических переплетений и не понимает, что за рационализм вновь и вновь приходится расплачиваться внезап­ными восстаниями утопического безумия, — что наше время категорически не приемлет веру в Со­фию. Но именно потому, что таково мое отношение к нынешнему времени, я считаю себя обязанным рас­сказать о трагическом восприятии жизни Алексан­дром Блоком. Расскажу максимально сжато, но вме­сте с тем и как можно более точно держась документов. Быть может, тех немногих, кто еще не подпал окончательно под влияние негативных сторон нашего времени, этот рассказ убедит в том, что в не­земном мире и правда обитает ангел-хранитель эро­тической любви.

Уже в ранней юности жизненные пути Александра Блока и Любови Менделеевой устремились навстречу друг другу. И он и она родились в служебных кварти­рах Петербургского университета. Одна няня водила гулять крепкого и розовощекого мальчика, другая вела за ручку такую же розовую девочку в нарядной шубке. Ему было четыре года, ей три. Летние канику­лы они проводили в родительских имениях, располо­женных по соседству. Первая встреча, определившая их судьбу, произошла в поместье профессора Менде­леева, это было вскоре после окончания Блоком гим­назии. Александру исполнилось восемнадцать лет, Любови, неописуемой красавице, семнадцать. «Оба сразу произвели друг на друга глубокое впечатле­ние», — пишет М. Бекетова. У Менделеевых много играли в любительском театре, Блок страстно увле­кался театром, Любовь мечтала о карьере драматиче­ской актрисы. В это время, когда любовь еще была иг­рой, Блок начинает слагать свои «Стихи о Прекрасной Даме», снискавшие впоследствии столь великую сла­ву. В 1918 году он пишет в дневнике: «25 января...[138] к вечеру в совершенно особом состоянии. В конце янва­ря и начале февраля (еще — синие снега около полко­вой церкви, — тоже к вечеру) явно является Она...» После этих свиданий с Подругой Вечной начинаются свидания с Любовью Дмитриевной, теперь они испол­нены нового значения и предстают в новом свете.

Весной начались поездки на Острова, и на закате ему стала «явно являться» Она.

В начале лета Блок читает современную поэзию, и в своем взволнованном сердце присоединяет эти сти­хи к общей мелодии своего «мистического лета». Из краткого и как всегда выдержанного в холодноватом тоне письма к отцу в мае 1901 года, а также из днев­никовых записей того времени мы узнаем, что Блок серьезно работает над собой, «покидая чрезмерную сказочность... недавнего мистицизма»,[139] чтобы «тай­ным ведением» преодолеть непреклонную суровость Любови. Это удается, время от времени она проявля­ет к нему «род внимания», он полагает: «Вероятно, это было потому, что я сильно светился».[140] Его это не удивляет, все очень просто: в нем стал свет, вот он и светится. Многое он познает и из снов. Всецело за­хваченный темой Вечной Женственности, в 1902 го­ду он записывает некоторые мысли о символизме: «Стихи — это молитва. Сначала вдохновенный по­эт-апостол слагает ее в божественном экстазе. И все, чему он слагает ее, — в том кроется его настоящий Бог. <...> А если так: есть Бог... — не в одном небе бездонном, айв „весенней неге" и в „женской люб­ви"».[141] Мысли эти отнюдь не новы и не оригинальны. Но будучи связанными с личностью Блока и его творчеством, они приобретают значение, которое обычно у них отсутствует, потому что у Блока есть особый дар: любые, давно опустившиеся до баналь­ностей истины он воскрешает в их первозданной не­банальной сущности.

(Можно написать интересное исследование, например, о том, как в его стихах употребляется слово «синий», какие оно излучает смыслы.) Это же можно сказать и о приведенной выше цитате. Последние строки в этой записи звучат совсем по-другому: «Весна январская — больше чая­нье и чуянье весны, чем сама весна — затрепетала и открыла то, что неясно и не сильно еще носилось над душой и мыслью. <...> И все ждал видения, ждал осени. А не было еще...»; «...крещусь мысленно и призываю ту великую женственную тень, которая прошла передо мной „с величием царицы"...»[142]

С тем же «величием царицы» Любовь Дмитриевна при встрече проходила мимо него. Но несмотря на это, в нем крепло чувство, что она назначена ему как воплощение Вечной Женственности. 29 января Лю­бовь Дмитриевна решительно отвергла Блока, заявив, что ей неудобно, если их увидят вместе. Вечером того же дня он просил ее «принять его письменное покаяние за то, что посягнул... на божество некоего своего Сверхбытия», и в том же письме писал: «Моя жизнь, т. е. способность жить, немыслима без Исхо­дящего от Вас ко мне некоторого непознанного, а только еще смутно ощущаемого мной Духа». Она не ответила. Он пишет новое письмо, звучащее как за­клинание: «...если молчание ничем не нарушится, на­ступит последний акт. И одна часть Вашего Света вернется к Вам, ибо покинет оболочку, которой боль­ше нет места живой, а только —1 мертвой. Жду. Вы — спасенье и последнее утверждение. Дальше — все отрицаемая гибель. Вы — Любовь».

Надежда на счастье с Любовью Дмитриевной по­степенно угасает. У Блока зреет решение доброволь­но уйти из жизни. Первые мысли о самоубийстве по­являются в дневнике в марте 1902 года. Блок делится ими с Зинаидой Гиппиус, старавшейся укрепить в поэте волю к жизни. Блок пишет, что хочет уйти из жизни не от усталости и отчаяния, а потому что тя­жесть любви к Ней, Подруге Вечной, становится не­посильной для него. Это решение — не слабость, а выражение «силы, энергии потенциальной, желаю­щей перейти в кинетический восторг»[143] и самоуничто­жение.

В том, как Блок говорит о своих мрачных планах и связывает их с теориями апологета самоубийства Кириллова, внятно слышится, что образ смерти уже давно стал ему знакомым и близким. Об этом свиде­тельствует еще одна дневниковая запись. Блок пи­шет, что однажды почувствовал появление «бледно­ликого призрака», «сына бездонной глубины»,[144] что хаос вошел в его жизнь, как ее двойник, что этот двойник — смерть.

Странным образом эта жизнь, с ее двойником, смертью, вносит некоторое успокоение в душу Бло­ка, как и в его отношения с Любовью Дмитриевной. Это отражают его письма к возлюбленной. В них нет ни намека на горечь или раздражение. «<Вы> шли быстро, немного покачиваясь, немного нагибаясь вправо и влево, смотря вперед, иногда улыбаясь... (Мне. все дорого). Такая высокая, „статная", мороз­ная. <...> Когда я догонял Вас, Вы оборачивались с необыкновенно знакомым движением в плечах и шее, смотрели всегда сначала недружелюбно, скрыт­но, умеренно. Рука еле дотрагивалась (и вообще-то Ваша рука всегда торопится вырваться)».[145]