Страница 83 из 94
Сам Блок отделял свои чисто символические стихи от иных, формально-стилистические особенности которых он называет «мистическим реализмом».[159] Образный мир этой поэзии уже не распахнут в космические дали, нет здесь и гиперболических сравнений (таких, например, как: «Взор мой — факел, к высям кинут»), нет и устойчивых ассоциаций, которые ведут далеко ради точного и глубокого выражения того, что мы, читатели, привыкли выражать плоскими и приблизительными словами. Поэзии «мистического реализма» довлеет простое описание фактов:
Нет, я не первую ласкаю
И в строгой четкости моей
Уже в покорность не играю
И царств не требую у ней.
Нет, с постоянством геометра Я числю каждый раз без слов Мосты, часовню, резкость ветра, Безлюдность низких островов.
Я чту обряд: легко заправить Медвежью полость на лету, И, тонкий стан обняв, лукавить, И мчаться в снег и темноту,
И помнить узкие ботинки, Влюбляясь в хладные меха...
С эстетической точки зрения стилистический перепад очень велик. Но если сравнить те и другие стихи в плане отношения к пережитому и изображенному в них, то зачастую мы можем заметить, что даже безусловно символические стихотворения не лишены реализма начисто. Это, впрочем, неудивительно, так как символисты, и в первую очередь Вяч. Иванов, всегда подчеркивали, что, по существу, метод символизма есть обращение к глубинным слоям реальности. Символист^ разделяли взгляд Достоевского: истинное искусство должно быть искусством высшего реализма. Женщина, чей образ угадывается в стихотворениях циклов «Снега» и «Фаина», — у нее «шлейф, забрызганный звездами», а серебряный «узкий пояс — сужденный магу млечный путь», — портретирована очень точно, что отмечает г-жа Бекетова. Это актриса Н. Н. Волохова, и Блок ничуть ей не польстил, утверждает тот же биограф поэта. Ее глаза и правда были «крылатыми» — кто-то из современников заметил, что их сверкающий блеск разрывал мрак. Еще называли ее раскольничьей «богородицей», но поднявшейся на ступень аристократизма, и находили в ней сходство с Матреной из «Серебряного голубя» Белого. Но Волохова была такой, только пока ею восхищался Блок. Когда угасло его восхищение, Волохова померкла. В первые пореволюционные годы я познакомился с нею, она играла Иокасту в моей постановке «Эдипа» Софокла.
Не без волнения приблизился я к прекрасной возлюбленной великого поэта. Она все еще была прекрасна, но при всем своем очаровании действительная Волохова показалась мне не на высоте блоковского образа «Фаины».
Автопортрет свой в период увлечения Незнакомкой Блок написал откровенно и честно. Он предстает нам в стихах то мечтателем и поэтом, то Арлекином, то Пьеро, но мы видим и его двойника (в статье о символизме Блок ставит знак равенства между двойником и демоном), и отражение в зеркале, и, наконец, он — смерть. Спустившись несколькими ступеньками ниже, он — бездельник и прожигатель жизни, пьяница и ловелас, охотящийся за женщинами даже в таких угодьях, где добыча сама бежит навстречу. Он «пригвожден к трактирной стойке»; «в кабинете ресторана за бутылкою вина» он слушает «рыдания» и «пустынный вопль» скрипок, «визг цыганского напева» и здесь же — «темный морок цыганских песен» (Шкловский называл стихи Блока канонизацией цыганского романса); он молит: «Так вонзай же, мой ангел вчерашний, в сердце — острый французский каблук!», мы видим его самого и слышим его голос во многих других ситуациях. Но решающе важно то, что ни Блок, ни его муза никогда не уподобляются тому, что воспевают: в глубине они остаются целомудренно чистыми. Наверное, это потому, что эротика Блока, мечтательно-безвольная, фантастически галлюцинирующая, изведавшая и небеса, и ад страсти, исхлестанная плетьми вожделения, всегда ощущалась им самим как заблуждение, измена и грех, но в то же время поэт Блок всегда утверждал ее безусловно, более того, страстно любил.
Среди многих стихотворений Блока есть три, как бы образующие триптих. Они написаны за один день и озаглавлены «Осенняя любовь». В первом нам предстает очень рискованный образ — смертельно истерзанный, распятый на кресте поэт; это — сам Блок, к нему по реке широкой плывет в челне Христос. Но в этом печальном родном просторе «будет ли причален» челн к его «распятой высоте»? Вопрос остается без ответа. Во втором стихотворении — картина осенней природы и осени в сердце поэта, полном печали «бывалого солнца». Завершается стихотворение смиренным вопросом, звучащим чуть шутливо: «О, глупое сердце, / Смеющийся мальчик, / Когда перестанешь ты биться?»
Третье же стихотворение, совершенно иное по ритму, стилю и настроению, начинается звонким возгласом:
Под ветром холодные плечи
Твои обнимать так отрадно:
Ты думаешь — нежная ласка,
Я знаю — восторг мятежа!
Мятеж утихает:
Мои опьяненные губы
Целуют в предсмертной тревоге
Холодные губы твои.
Конечно, прозаическое изложение избранных отрывков[160] не может дать хотя бы отдаленного представления об этом художественном произведении. Я и не ставлю себе такой задачи, пытаясь лишь кратко передать содержание триптиха, но, помимо того, позволю себе спросить: какому поэту удалось бы это соединение в цельном поэтическом жесте: крест Спасителя, распятая Русь и распятая страсть, — соединение, звучащее не натужно или манерно, а прекрасно и естественно? Блоку — удалось.
Как я уже упоминал, утверждение Блока — что религия не благоприятна искусству, а, напротив, глубоко ему враждебна, — несостоятельно, поскольку существует великое христианское искусство. Но это утверждение состоятельно лично для Блока, ибо его мистика не была мистикой христианской, хотя иной раз — о чем он пишет в письмах и дневнике и о чем свидетельствуют некоторые стихотворения — Христос представал ему как друг, утешитель, опора. Однако факт остается фактом: стихи к Незнакомке в художественном отношении находятся на гораздо более высокой ступени совершенства, нежели все хвалы Прекрасной Даме. Несравнимо обогатились ритмика и метрика. В описаниях интерьера и пейзажа стало больше яркой выразительности и пластичности. Столь типичные для Блока логические, а также и эмоциональные «невнятности» встречаются и в стихотворениях зрелого периода, но теперь Блок прибегает к ним с оглядкой. Значительнейшие стихотворения Блока, из любого периода его творчества, неизменно остаются загадками, которые — непостижимым образом! — проливают свет на загадку самой жизни. Важнейшая проблема блоковской любовной лирики — это сомнение: достаточно ли художнику иметь благородное сердце, или оно должно быть, сверх того, богатым и не только жаждущим искушений, но и жаждущим пройти их до конца.
Самым притягательным из всех женских образов, самой значимой из всех возлюбленных была для Блока его родина, Россия. Цикл стихотворений о родине «На поле Куликовом» и примыкающие к нему «Стихи о России» — прекраснейшее из всего, созданного Блоком. «Мать», «жена», «светлая жена», «возлюбленная», «Россия» — им принадлежит любовь Блока, глубоко личная и, надо сказать, эротическая любовь. Среди стихов о России есть строки, в которых звучит не только любовь, но и влюбленность:
Тебя жалеть я не умею
И крест свой бережно несу...
Какому хочешь чародею
Отдай разбойную красу!
Пускай заманит и обманет, —
Не пропадешь, не сгинешь ты,
И лишь забота затуманит
Твои прекрасные черты...
Россия для Блока не только географическое и даже не только историческое понятие, не национальная идея, а живое существо. Только о родине мог Блок повторить слова, впервые сказанные им о Прекрасной Даме: сущность, обладающая самостоятельным бытием. За целым хором незнакомок он самостоятельного бытия не признавал. Они оставались видениями, мечтами, призраками. Существо же, обладающее самостоятельным бытием, неизбежно имеет и неповторимую собственную судьбу. Тяжелую, черную судьбу, ожидавшую Россию, Блок провидел уже в 1900 году; и провиденное он претворил в поэзию, создав цикл «На поле Куликовом». Для понимания этих стихов надо знать, что Куликовская битва, в которой князем Дмитрием Донским были разбиты татары, по мысли Блока, высказанной им в примечании, «принадлежит к символическим событиям русской истории. Таким событиям суждено возвращение». В статье «Народ и интеллигенция», написанной в том же году, когда и «На поле Куликовом», Блок предсказывает России новую битву. Признаки надвигающейся бури говорят сами за себя: «над городами» с их буржуазной культурой «стоит гул, в котором не разобраться и опытному слуху..; такой гул, какой стоял над татарским станом в ночь перед Куликовской битвой...»