Страница 84 из 94
И как в стане будущего победителя, князя Дмитрия Донского, «стояла тишина», так и сегодня, пишет Блок, в деревнях и селах России «царствуют как будто сон и тишина». Но это затишье перед бурей. У Блока нет сомнений — «долго будет родина больна». Он уже слышит громовую музыку грядущих «испепеляющих годов», он видит льющуюся кровь и неотвратимую гибель. Правда, в некоторых прозаических набросках, сделанных в то же время, Блок предрекает России победу и даже славу. Но поэтическая его муза не слишком убеждена в этом. Даже в счастливый свой час великое искусство не может лгать, а стихи Блока о России — произведения великого искусства.
Широкая река грустит и лениво течет под скудной глиной желтого обрыва. Туманная доисторическая река есть в то же время исторический путь России. В раннюю пору русской истории этот путь пронзил «стрелой татарской древней воли» грудь России. Древний азиатский путь — снова и снова война и ночь, огонь, клубы дыма, кривые ханские сабли, и среди них в дыму блестит святое знамя русского войска. Это стихотворение — чудо ритмического мастерства. Начальные строфы медлительны и величественны, с каждой новой строфой темп ускоряется. Блок разрывает строфы возгласами и прямым обращением к возлюбленной, вверенной ему жене, России. В конце же, в согласии с содержанием, строки бешено мчатся: «Покой нам только снится... Летит, летит степная кобылица...» Куда она летит? Кто в силах ее остановить? Мчатся тучи, «Закат в крови! Из сердца кровь струится!», «Плачь, сердце, плачь... Покоя нет!»
Для понимания эроса родины у Блока важнейшее значение имеет третье стихотворение цикла. Мы узнаем, что поэт, отождествляющий себя с воином на Куликовом поле, перед великой битвой на Дону удостоился милости, ему прощена измена и даровано свидание с Нею, Царицей Небесною. Ночью он слышит ее голос в криках диких лебедей, утром же сама Она сходит к нему над Непрядвой, которая «убралась туманом, что княжна фатой». Кто — Та, что явилась поэту? Прекрасная Дама ранних стихов? О, нет! Ведь когда утром он берет оружие, чтобы встать на защиту родины от татарских орд, он видит на своем щите нерукотворный лик Божьей Матери. Прекрасная Дама символиста Блока стала Пресвятой Девой русской народной веры. Совсем неожиданным это превращение не было, ведь в то время, когда Блок писал песни во славу Прекрасной Дамы, им был создан и поэтический сборник, озаглавленный «Нечаянная радость». А «Нечаянная радость» — это народное название чудотворной иконы Богоматери.
Историософское и политическое миросозерцание Александра Блока
Самые значительные статьи из многих, в основном коротких и выдержанных в пророчески-афористическом стиле статей и заметок Блока по указанной теме, это «Крушение гуманизма» (март 1919) и «Интеллигенция и Революция» (январь 1918). Хотя бы бегло пролистав первую статью, легко заметить, что она даже в частностях построена на противопоставлении культуры и революции — на шпенглеров- ском противопоставлении.
Возможность знакомства Блока с книгой «Закат Европы» совершенно исключена. Если бы он эту книгу знал, то, следуя своему неизменному обыкновению, непременно сослался бы на немецкого автора. Против предположения, что Шпенглер мог оказать влияние на Блока, говорит и хронология. Книга Шпенглера вышла в Вене летом 1918 года, то есть как раз тогда, когда во всей России вспыхнули новые, но уже арьергардные сражения сил, приверженных Временному правительству и старой России и терпящих поражение от большевизма. Невозможно представить себе, чтобы в это время в Петербурге кто-то знал труд Шпенглера. В Москву эта книга пришла только зимой 1920—1921 годов. Мне прислал ее университетский товарищ и друг, профессор Рихард Кронер, рекомендовав как самое поразительное произведение из всего, что недавно появилось в Германии. Книга имела большой успех. Мне пришлось четыре раза выступать в Москве с докладом о Шпенглере.
Хотя книга Шпенглера была Блоку неизвестна, с идеями ее автора он мог познакомиться в статье петербуржца Георга Ландау, впоследствии опубликовавшего свой труд под заглавием «Сумерки Европы». В более поздние времена, изучая книгу Шпенглера, я немало удивлялся тому, насколько предвосхитил ее автора умный и прозорливый Ландау. Обосновать эту гипотезу мне нечем, но, по-мо- ему, она вполне приемлема. Блок и Ландау одновременно жили в Петербурге, вращались в одних кругах. Впрочем, личное влияние не слишком важно. Гораздо важнее составить себе глубокое представление о том, как Блок со своей или шпенглеровской точки зрения видел Россию послевоенную и пережившую две революции — либерально-демократическую и радикальную Октябрьскую.
Старая культура монархии, искони укорененная в религии, мало заинтересованная в прогрессе цивилизации, закоснела и рухнула. Пафос либерально-демо- кратической Февральской революции был недвусмысленно цивилизаторским. Новая культурная идея не была начертана на ее знаменах. Народ, конечно, стремился к улучшению своего экономического положения, ждал соответствующих мер от Временного правительства, но духовной связи с ним не имел. За Февральской революцией уже слышалась музыка большевизма, Блок ожидал нового прорыва исторического потока.
Гуманизм Блок определяет как завершение культуры средневековья. Главная идея гуманизма — человек есть личность. Человек гуманизма был верен музыке, это его сущностное свойство; музыку Блок здесь понимает, конечно же, в смысле метафизической действительности, а не как художественную категорию. Дух музыки, по Блоку, и есть то, что обеспечивало единство гуманистической культуры. В гуманистической культуре духом музыки проникнуты наука, искусство и политика, благодаря ему люди объединены в сообщества.
В этом движении, существо которого составлял культ человеческой личности, гуманисты «с открытым презрением относились к грубой и невежественной толпе. Можно хулить их за это с точки зрения христианской этики, но они были и в этом верны духу музыки, так как массы в те времена не были движущей культурной силой, их голос в оркестре мировой истории не был преобладающим». «Европа услышала новые для себя песни» в дни Великой французской революции, и с их звуком разразился кризис гуманизма. Внимательно вчитавшись в бло- ковскую критику чуждого музыки, почти ненавидящего музыку XIX столетия, удивляешься тому, насколько близка она взглядам противника Запада, славянофила Киреевского. Удивительно это потому, что Киреевский выступал с позиций православного христианства; Блок же, чуждый любым догматам мистик, ведет критику с позиций западноевропейского гуманизма.
Киреевский писал, что в Европе расщеплен «самый корень душевных сил», «самая жизнь лишена была своего существенного смысла... не проникнутая никаким общим, сильным убеждением Анализ разрушил основы... просвещения». Теоретическая мысль указывает европейцу иные пути — не этического воления и не эстетического чувствования. Это же можно заметить и в области социально-политической.[161]
Прошло сто лет, и Блок констатирует, что Европа мало изменилась. В ее культуре нет «духа целостности», она «раздроблена», и это — характерный признак XIX века. «Просвещенное человечество пошло сразу сотней путей — политических, правовых, научных, художественных, философских, этических; каждый из этих путей все более удалялся от другого, некогда смежного с ним; каждый из них, в свою очередь, разбивался на сотни маленьких дорожек, уводящих в разные стороны, разлучающих людей, которые при встречах начинали уже чувствовать друг в друге врагов». Эту характеристику можно без долгих слов подвести под формулировку Киреевского, согласно которой Запад — это «рассудочность» и «раздробление жизни». Различие же между двумя мыслителями — в блоковском понимании музыки, дух которой покинул европейскую цивилизацию.
Отношение Блока к европейской цивилизации, которая, как он считал, вместе с Временным правительством пытается завоевать Россию, крайне негативно, настолько негативно, что на вопрос, нужно ли цивилизовать русскую массу, он решительно отвечает «нет»: «Цивилизовать массу не только невозможно, но и не нужно. Если же мы будем говорить о приобщении человечества к культуре, то неизвестно еще, кто кого будет приобщать с большим правом: цивилизованные люди — варваров, или наоборот... в такие времена бессознательными хранителями культуры оказываются более свежие варварские массы». Такова историософская теория Блока. Центральное в ней понятие музыки встречается почти на каждой странице статьи. Все исторические явления характеризуются через их отношение к этому древнейшему космическому феномену: «можно говорить о непрестанной борьбе цивилизации с музыкой»; карточные домики либерально-демократической цивилизации разлетаются при первом дыхании жизни, а гонимые ею музыкальные ритмы растут и крепнут; в подлинном гуманизме искусство неразрывно связано с музыкой, «Шиллер — последний великий европейский гуманист, последний из стаи верных духу музыки».