Страница 89 из 94
Эти моменты заслуживают пристального внимания, на наиболее существенных остановимся подробнее, начав с автоцитации.
К автоцитированию Ф. Степун чаще всего прибегает, рассказывая о жизни Андрея Белого: с ним автора связывали добрые отношения, — ему посвящены страницы воспоминаний, некролог, очерк «Памяти Андрея Белого». Не отмеченные самим Ф. Сте- пуном отрывки из этого очерка (текст см. в кн.: Воспоминания о Серебряном веке / Сост. В. Крейд. М.: Республика, 1993. С. 191—202), переведенные на немецкий язык, на основе лингвистического анализа были идентифицированы в тексте оригинала «Мистического мировидения» и учтены при переводе на русский, ниже они выделены курсивом.
«...Замкнутость созданного Белым мира в одиноком „я", без доступа к сотворенной Богом действительности, эта самозамкнутость „я", замкнутость мира в личности, приводит к тому, что Белый носится по океанским далям своего собственного „я", гонимый всеми ветрами, не находя берега, к которому можно было бы причалить. Время от времени он, захлебываясь от радости, оповещает: „берег!" — но каждый очередной берег Белого при приближении к нему снова оказывался занавешенной туманами на миг отвердевшей „конфигурацией" волн. <...>
К многообещающему началу внезапно наставшего культурного возрождения примешивались крайне мрачные и нездоровые явления. <...> К этим запахам духовного растления примешивались угрожающие симптомы политического недуга. Под Москвой горели леса, а в рабочих кварталах готовилась вновь разгореться тлеющая революция. То прошел слух, что вечером на бульваре рабочий покрыл последними словами нарядную барыню, мол, двум своим великолепным догам она обкарнала уши при хирургах, в то время как бабы в деревне рожают без повитух; то пролетарии жутко пригрозят громадными кулаками в занавешенные окна роскошного ресторана... <...> Он ощущал приближающееся землетрясение, был полон предчувствий и старался везде поспеть, все увидеть и узнать, все охватить своим творчеством. В годы московской жизни Андрей Белый с одинаковой страстностью бурлил и пенился на гребнях всех ее волн. Возглавив новое художественное направление в русском религиозном символизме, он все с тою же исступленностью воевал против писателей-натуралистов. <...> ...Запускал свои статьи, блестящие и содержательные, но несправедливые, шипевшие в воздухе точно бешеные ракеты. <...> Часто он страстно спорил на полулегальных собраниях красных толстовцев, штундистов и православных революционеров, стремившихся в то время к тайному союзу православной церкви и социализма.
Талантливее всего бывал Белый в прениях. Позади трибуны, за длинным зеленым столом, как было принято в России, сидят приглашенные ораторы, среди них и Белый; он рассеян, отсутствует, то есть пребывает в какой-то бездне своего одиночества и своего небытия. Трудно отвести от него взгляд. Весь он словно клубится какими-то обличиями. <...> То торчит над зеленым столом каким-то гримасничающим Петрушкой с головой набок, то цветет над ним в пухе волос и с ласковой лазурью глаз каким-то бездумным одуванчиком, то вдруг ощерится зеленым взором и волчьим оскалом... Но вот „слово предоставляется Андрею Белому". Белый, ныряя головой и плечами, протанцовывает на кафедру. Безумно вдохновенной своей головой возникает над нею и, озираясь по сторонам (где же враги?), начинает возражать: сначала ища слов, в конце же всецело одержимый словами, обуреваемый их самостоятельной в нем жизнью. Оказывается, он все услышал и все запомнил. И все же как его воспоминания — не воспоминания, так и его возражения — не возражения. Сказанное лектором для него, в сущности, только трамплин. Вот он разбежался мыслью, оттолкнулся — и уже крутится на летящих трапециях собственных вопросов в высоком куполе своего трагически одинокого „я<...>
Стояла совсем поздняя осень. Белый пришел к нам в тот сумеречный час, когда в Москве спускают шторы и зажигают лампы. В мой кабинет с большим письменным столом у окна вынырнул он из-под портьеры передней... Остановившись перед окном, за которым в заснеженной пустоте зимних сумерек умирал старый тополь, он обвел блуждающим взором мой стол и блаженно улыбнулся вопросом: „А вам тут очень хорошо работать?" Затем опустился в кресло и отошел в себя. Я сразу почувствовал, что, собравшись по сговору к нам, он не выключил в себе творческого мотора и что перед ним клубятся стереоскопически четко какие-то незримые миры.
Как дальше протекал тот вечер, я в подробностях не помню. Помню только уже очень поздний час, отворачивающуюся в сторону от едкого дыма папиросы вдохновенную голову Белого, то наступающего на нас с женой с широко разверстыми и опущенными книзу руками, то отступающего в глубину комнаты с каким-то балетным приседанием. Весь он... явно охвачен каким-то творчески-полемическим исступлением. Он говорит о наших общих знакомых, своих и моих друзьях, ученых и художниках. Я слушаю и чувствую, как по спине бежит озноб. Боже, что за жуткие фантастические, почти метафизические карикатуры изваяет он своими гениальными словами! ...Нет, дело не в недоброжелательстве к людям и, конечно, не в издевательстве над ними. Дело просто в обреченности Белого видеть мир и людей так, как иной раз по ночам, в особенности в детстве, видятся разбросанные по комнате предметы. Круглый абажур лампы, рядом на стуле белье, и вот — дух захватывает от страха: в кресле у постели сидит скелет в саване...
В тот вечер, о котором я говорю, я впервые понял, что в Белом и его искусстве... ничего не понять, если не понять, что Белый всю жизнь все абажуры видел и изображал в момент их превращения в черепа, а все стулья с брошенным на них бельем в момент их превращения в саваны. <...>
...Я вышел проводить его за ворота. <...> Вернувшись в квартиру... я почувствовал, что на всех стульях невидимо сидят созданные им гротески, и мне захотелось даже открыть окно и полотенцем прогнать на улицу эти астральные видения. <...>
Отчетливо я помню тот последний раз, когда мы с женой были у него. Пришли к нему, узнавши, что он болен, неухожен и даже нуждается. Его действительно трясла лихорадка, но тотчас завязался разговор. Во время разговора, касавшегося его отъезда в Россию, издательских дел, авансов... он, как зверь по клетке, ходил по комнате в наброшенном на плечи пальто. ...Разговаривая с нами, Белый ни на минуту не отрывался от зеркала. Сначала каждый раз, проходя мимо, бросал в него долгие внимательные взоры, а потом уже откровенным образом сел перед ним в кресло и разговаривал с нами, находясь все время в мимическом общении со своим отражением. В эти минуты ответы мне становились всего лишь репликами „в сторону"; главный разговор явно сосредоточивался на диалоге Белого со своим двойником. <...> ...Слова его все многосмысленнее перепрыгивали по смыслам, а смыслы все условнее и таинственнее перемешивались друг с другом.
Не будь Белый Белым, у меня от последнего свидания с ним осталось бы впечатление свидания с больным человеком. Но в том-то и дело, что Белый был Белым, т. е. человеком, для которого ненормальная температура была лишь внешним выражением внутренней нормы его бытия. И потому, несмотря на всю сирость, расстроенность, бедность и болезненность в последний раз виденного мною Белого, мое последнее свидание с ним осталось в памяти верным итогом всех моих прежних встреч с этим единственным человеком, которым нельзя было не интересоваться, которым трудно было не восхищаться, которого так естественно было всегда жалеть, временами любить, но с которым никогда нельзя было попросту быть, потому что в самом существенном для нас, людей, смысле его, быть может, и не было с нами».
Аналогичным образом вплетены в текст «Мистического мировидения» отрывки из «Бывшего и несбывшегося». Весьма вероятно, Ф. Степун обращался к тексту первого издания своих мемуаров, — как известно, они вышли на немецком языке. При работе над переводом пяти очерков использовалась русская версия «Бывшего и несбывшегося» (СПб.: Алетейя, 1994; далее ссылки на это издание).
«Вернувшись из путешествия, Белый читал лекцию о Египте. <...> ...Поначалу все шло хорошо. Но как только Белый назвал Рамзеса Второго, присутство- вавьиий представитель власти встал и внушительно попросил имени фараона не называть» (с. 215).