Страница 111 из 349
этот колючий куст, и никогда вам не пришло в голову посмотреть через этот куст
или мимо него на всю даль, в которой вы живете, на всю эту необозримую
красоту».
С жизнью ее так и было: она видела только колючий куст. Но кто из нас этого
не делает в той или иной мере? Когда мы молоды, нас увлекает наша сила, наше
участие в жизни, наша реальная или мнимая способность строить жизнь, и поэтому
мы сосредоточены на себе, на крепости своей, на возможностях своих. Потом
проходят годы, и мы уже встретились с тем, что жизнь не гнется, что жизнь
противится нашему усилию, что она ставит свои требования, что она не сдается,
что не сдаются и люди вокруг нас, потому что они тоже хотят гнуть жизнь и
строить ее по-своему, да не по-нашему. И мы тогда жестеем, но, жестея, мы
продолжаем быть сосредоточенными на самих себе: мы должны устоять, мы должны
победить, мы должны проложить свой путь— и опять не видим ни жизни, ни
людей вокруг себя, проходим мимо каждого и всех, мимо любого события. Потом,
может быть, вспомним, а когда оно перед нами раскрывается, разверзается, мы его
даже не видим: мы только смотрим, что в нем есть такого, что можно использовать
или что в нем для нас опасно, страшно, вредно. А когда стареем, тогда начинаем
или горько вспоминать то, что было, и с горечью думать о том, что могло бы
быть, или уходим в себя и делаемся уже вполне для других бесплодными: очень,
очень мало людей умеют стареть так, чтобы старость была в своем роде победой
жизни, а не постепенным угасанием, которое завершится последним
поражением— смертью.
Когда я думал об этой беседе, я вовсе не думал говорить то, что сейчас
сказал: я думал, что скажу нечто о старости, о том, как мы можем научиться
стареть. И мне вспомнилось стихотворение Баратынского:
Были бури, непогоды,
Да младые были годы!
В день ненастный, час гнетучий
Грудь подымет вздох могучий;
Вольной песнью разольется:
Скорбь-невзгода распоется!
А как век-то, век-то старый
Обручится с лютой карой,
Груз двойной с груди усталой
Уж не сбросит вздох удалый:
Не положишь ты на голос
С черной мыслью белый волос!136
Очень часто именно так мы воспринимаем наступающую старость, что и делает ее
бесплодной. Человек говорит, что он «доживает свой век», то есть— костер
горел, а теперь надо ждать, чтобы потухли последние огоньки. Но разве
это— старость, о которой можно думать как о чем-то осмысленном?
Большинство из нас, сидящих здесь, уже вступили в период, когда стареешь или
уже достиг старости, а тем, которые еще не достигли этого возраста, может быть,
и не вредно подумать о том, как можно уже теперь строить будущее. Есть
стихотворение Виктора Гюго о старости. Он говорит: старик, который выходит из
мимотекущих дней и возвращается к первоисточнику жизни, выходит из времени и
вступает в вечность, и хоть виден огонь в глазах юноши, можно видеть свет в
глазах старика137.
И вот в этом, мне кажется, задача всякого постепенного, но победоносного
старения. Большей частью мы потому и не достигаем ничего, о чем когда-то мечтали.
Мы стараемся сохранить огонь, крепость тела, живость ума, непреклонность воли и
забываем, что все это может от нас уйти, но одного от нас никто не может
отнять: живое сердце. Может погаснуть тот огонь, которым мы так легко
увлекаемся: уже ум не пламенеет, уже крепость тела не дает совершить то, что
можно задумать, уже воля не владеет нами с прежней силой, но есть такой свет,
который время не может погасить: это свет сердца— любящего, нежного,
ласкового,— сердца, умудренного жизнью. Но об этом сердце меньше всего мы
и заботимся, мы даем своему сердцу стать холодным, окаменеть, мы даем ему стать
темным и прогоркнуть. И когда ничего в человеке не остается из раннего
огня— только сердце могло бы остаться,— оказывается, что ни для
себя, ни для других человек это сердце не сохранил, не воспитал.
У каждого из нас еще есть сколько-то времени, чтобы научиться не так
жить— уткнувшись в себя самого (как вслед за Феофаном Затворником говорит
Александр Ельчанинов: словно стружка, которая свернулась вокруг внутренней
пустоты). Давайте подумаем о том, как это сделать. Каждый из нас непременно
много раз в жизни испытывал, как бывает тоскливо и скучно с самим собой. Когда
человек оставлен один, когда в течение долгих часов, дней или месяцев
приходится ему быть одному, не видеть никого— только быть лицом к лицу с
собой, какая тоска часто его охватывает! Почему? Из-за той внутренней пустоты,
вокруг которой свернулась стружка. Стоило бы только эту стружку расправить,
разомкнуть этот круг— и со всех сторон жизнь лилась бы богато,
осмысленно. Ведь каждый из нас может себе представить то, о чем я сейчас
говорю: эту тоску пребывания с самим собой, но вместо того чтобы сказать себе:
я— сам себе враг, я— причина того, что мне так невыносимо с
собой,— откроюсь, выгляну в окошко, посмотрю вдаль, обращу внимание на
другие существа, на жизнь, не сводя их к себе, а с настоящим живым интересом к
другому или к другим,— вместо этого мы стараемся пустоту заполнить
опять-таки собой: перебираем прошлое и в прошлом почти всегда перебираем
разочарования или горечь, даже светлое мы умудряемся сделать тусклым и
безрадостным, вспоминая, как это было и что это все прошло… Неужели у нас не
может хватить просто разума, практического разума приступить к новой жизни? А
для этого надо себе сказать, что весь интерес, который я в себе имел, исчерпан,
я себя исследовал до конца, нет во мне больше ничего, что стоило бы моего
наблюдения, а вокруг столько всего, что стоит моего внимания! Люди есть,
события есть, есть свет Божий, есть книги— глубокие, содержательные, есть
столько всего, что может оживить душу, но при одном условии: перенести наше
внимание на то, что мы делаем, на то, что мы видим, на то, что мы слышим, на
того человека, с которым мы имеем дело, а не на самих себя,— вырваться из
этого заколдованного и убийственного круга.
Вот что я предлагаю вам сейчас: в течение какого-нибудь получаса посидеть в
церкви молча, не разговаривая друг с другом, лицом к лицу с самим собой, и
поставить себе вопрос: справедливо ли то, что сейчас было сказано? Не стою ли я
преградой на своем пути? Не набрасываю ли я свою тень на все то, что вокруг
облито солнцем? Не прожил ли я всю свою жизнь, весь ее простор и глубину сводя
только к себе, думая о том, что мне отрадно, что мне страшно, что мне полезно,
что мне нужно? А если так— не могу ли я найти в своем кругу, в кругу
своих интересов и людей несколько человек или несколько предметов, на которых я
мог бы, в виде упражнения, с усилием, против всех своих привычек, сосредоточить
взор и внимание так, чтобы их поставить в центр моей жизни? И спросить себя:
кому я могу сделать добро? Кому я могу послужить на пользу опытом своей
жизни— и добрым, и злым опытом жизни? Что я могу сделать при состоянии
моего здоровья, принимая в учет мою старость, принимая в учет те или другие
свойства моей жизни? Что я могу сказать, что я могу сделать? Кем я могу быть
для людей, которые вокруг меня есть, которые все, молодые или старые, нуждаются
в своем ближнем, потому что, как кто-то из отцов Церкви говорил, от ближнего
нашего нам и жизнь, и смерть. Вот, поставьте перед собой вопрос: для кого я
могу быть таким ближним, который приносит не смерть, а жизнь, который вносит в
чужую жизнь не безнадежность, не тяжесть, не безрадостное настроение, а ласку,
и свет, и тепло? Это все делается, конечно, не даром; всякий человек, который в
жизнь другого захочет внести хоть искру света или каплю добра, непременно
должен быть готов за это поплатиться: не искать отзвука, отклика, не искать
благодарности, не искать ничего, кроме дивного, Богом данного случая, Богом
данной возможности— человеку, которого сотворил Бог, которого Он любит,
сделать что-то доброе, быть на его пути благодатью Божией.
Вот теперь разойдитесь по церкви, сядьте около отопления, чтобы было не так
холодно, и поставьте перед собой вопрос о справедливости того, что я говорил и
о себе, и о каждом из вас. Конкретный вопрос: что, и кому, и как я могу
сделать, чтобы вырваться из этого всепоглощающего и убивающего интереса к
самому себе и внести жизнь, и свет, и смысл, и помощь, и милосердие в чужую
жизнь? Иначе наша жизнь пойдет бесплодно, иначе действительно мы будем
«доживать свой век» ненужными, остатками, осколками отжившего прошлого.