Страница 123 из 349
момента, когда станем святыми, для того чтобы спасать мир. Так и
священник— проповедует то, что гораздо больше его. Но я не могу
дожидаться момента, когда стану воплощением Евангелия, для того чтобы его
проповедовать. Так что приходится делать раньше, чем сам дорастешь до полной
меры. Но я затронул эту тему, потому что самая тема забыта. Мы забыли в нашей
христианской обстановке, что есть это измерение. Мы постоянно говорим о том,
что человеку поручена земля, что ему велено ею обладать, управлять, но мы это
себе представляем в виде господства, а не служения, мы потеряли самое сознание,
как и что должно быть. Поэтому, с одной стороны, надо спешить делать дело, даже
если побуждения несовершенны. Но, с другой стороны, нам надо осознавать все больше
и больше настоящее основание и им делиться с другими людьми, потому что, если
смотреть только на возможную выгоду или невыгоду наших поступков, они всегда
обращаются в то, что мы снова начинаем творить недоброе. Мы начинаем охранять
природу для собственной пользы, но когда становится выгодно иначе повернуть
дело, мы так и поступаем. Я думаю, что очень важно иметь богословское
обоснование отношений Бога с человеком и со всей тварью и роли человека как
посланника Божия, как служителя Божия по отношению к твари, потому что это
может вдохновить сначала единицы, потом большее число людей или привнести даже
в эгоистический подход новое измерение, которое рано или поздно начнет
преображать эгоизм. Конечно, сейчас невозможно, чтобы экология была построена на
таком видении, какое было у Максима Исповедника, но мы должны хотя бы знать,
что такое видение есть. В основе его лежит Священное Писание и Ветхого, и
Нового Завета, оно определяет наше призвание. Жизнь драгоценна, и мы призваны
служить жизни, а не обладать ею, властвовать над ней или быть паразитами земли.
Вот почему я думаю, что эта тема важна.
Важно ли творить добро во имя Христа, или добро есть само по себе добро?
Мне кажется, во всем, что мы делаем, говорим или думаем, есть тени и свет; и
если ради того, чтобы не было тени, мы не допустим и света, то света от этого
не прибавится. Конечно, добро должно быть укоренено в Боге и должно быть
свободно от тщеславия, но вместе с этим в добре даже несколько «подмоченном»
есть добро. Добро есть само по себе добро, с той только оговоркой, что, когда
мы творим добро или живем категориями добра, мы, зная то или не зная,
приобщаемся к Абсолютному Добру, которое есть Бог; и не обязательно знать это,
но вопрос не только в поступке, а в том, откуда он идет, из каких источников.
Помню, во время войны я познакомился с сестрой милосердия, отец которой был
убежденным христианином— в кавычках, то есть он все делал «как надо». У
него был домик в деревне; если приходил бродяга или нищий, он ему открывал, но так
как не хотел, чтобы дом был запачкан или в беспорядке, говорил: «Стой здесь, на
пороге, и не смей входить. Вот тебе тарелка супа— ешь, вот тебе немножко
денег— и убирайся». И у него было чувство, что он оказал милосердие:
накормил, дал денег, позаботился, но тот, кто получал от него эту милость,
уходил глубоко раненный.
С другой стороны, если человек сделает доброе дело без особенного порыва, а
по довольно холодному сознанию справедливости, в этом тоже есть правда. Он-то
от этого беднее, но тот, который все-таки ел суп и получил грош, уходит с
чем-то. Есть рассказ из жития праведного Петра, который, конечно, не пример нам
всем. Он был жуткий скряга, и никто от него никогда ничего не мог получить.
Как-то нищие на церковной паперти разбирали имена своих благодетелей, и никто
не мог упомянуть какое-нибудь благодеяние со стороны Петра. И нищие бились об
заклад, что, если кто из них что-то от него выудит, остальные отдадут ему
дневную выручку. Один из нищих отправился к дому Петра, а тот выходил с тачкой,
полной хлебов. Нищий стал молить, просить, кричать; Петр сначала его обругал,
потом дошел до предельной ярости и, так как не было камней, схватил хлеб и
пустил в него, и ранил его в голову. Тот подобрал хлеб, ушел и показал другим
нищим: «Получил!» В ту же ночь Петр увидел сон: он на Страшном суде, и на одну
сторону весов кладут все его грехи, и грехи эти идут вниз, вниз, вниз, и он с
ними, а на другой чаше— ничего. И вдруг ангел хранитель приносит хлеб,
покрытый кровью с одной стороны, и кладет на весы. И черти взвыли, говорят:
«Это же сплошной обман, он не дал этот хлеб, он запустил этим хлебом в него,
тут никакого милосердия не было!» А Господь ответил: «Да, он, правда, это
сделал от ярости, но нищие ели и благодарили Бога». Ясно, вы можете сказать:
это легенда, но дело-то в том, что совесть церковная, сознание церковное это
восприняло так: да, это действие всем было плохо, а все-таки та искра добра,
которая родилась из него, оправдала его. Так что хороший поступок, даже если у
него основание никудышное, может оправдаться тем, что он совершает над
получившим; благодарность, радость тоже играют свою роль. Я не думаю, что можно
было бы судить о поступке как бы в зависимости от его обоснования—
религиозного, идеологического или просто жалостливости. Бывает, человек говорит:
«Не могу: каждый раз, когда меня что-то просят, даю, злюсь на себя— но
даю». А все-таки идет впрок. И мне кажется, что если мы начнем так разбирать,
что нельзя сделать того или другого, потому что оно не идеально чисто, то мы
никогда не сделаем ничего.
А можно ли творить добро и служить ближним совместно с неверующими,
нехристианами?
Я начну издалека. Кто-то из отцов Церкви или духовных писателей говорил так:
самый злой еретик в момент, когда он своим последователям читает страницу из
Евангелия,— не еретик, он говорит слово Божие. И я бы сказал, что, когда
человек делает добро, он просто делает добро, и в добре можно соучаствовать,
это не значит, что можно соучаствовать в чем бы то ни было вне этого добра. Мне
легче рассуждать как врачу, и я скажу лично, из опыта, что можно работать с
врачом неверующим или чьи убеждения вы никак не можете принять, но они не
затрагивают его профессию, и поэтому нет основания, например, выбирать плохого
хирурга, потому что он верующий, вместо хорошего, потому что он неверующий,
можно просто молиться о том, чтобы Господь благословил его дело. Мне кажется,
что добро остается добром, что нельзя путать человека с его
поступком таким интегральным образом.
Непременно ли христианство с его заповедью непротивления злу предполагает
пацифистские убеждения?
Владимир Николаевич Лосский как-то сказал: «Бороться за свои права низко, не
бороться за права других— подло». И это можно перенести на понятие о
борьбе со злом. Всякий из нас волен выносить что угодно, когда это касается
его, это не значит, что мы должны так же спокойно относиться к тому, что
делается с другими. Каким способом— это другой вопрос, но просто
непротивление злу никаким образом— не обязательно христианский поступок.
Я как-то проводил говение для студентов в Оксфорде, и после первой моей беседы,
уж не знаю, что я такого сказал, один из студентов ко мне подошел и говорит: «Я
покидаю говение, вы не христианин». Я сказал: «Ладно, покидай говение, но хоть
просвети меня, в чем я не христианин?» Он говорит: «Вы не пацифист». Я говорю:
«Нет, я не пацифист, я не считаю, что надо просто никогда никак не реагировать.
А ты пацифист?» Он говорит: «Да». —«И ты готов до предела идти в твоем
пацифизме?» —«Да, до предела». —«Вот ответь мне на такой вопрос. Ты
входишь в эту комнату и застаешь: какой-то хулиган собирается насиловать твою
невесту. Что ты сделаешь?» Он говорит: «Я постараюсь его убедить отказаться от
злого намерения». —«Хорошо, предположим, что, пока ты к нему речь
держишь, он продолжает свое дело». —«Я стану на колени и буду молить
Бога, чтобы Он сделал это невозможным». —«Ну а если все-таки все
произойдет, и он встанет и уйдет— что ты сделаешь?» —«Я буду молить
Бога, чтобы из зла получилось бы добро». Я ему сказал: «Знаешь, был бы я твоей
невестой, я бы поискал другого жениха»,— потому что да, это
последовательный подход, но это же ужас! Для меня его позиция
неприемлема. Если вы хотите быть пацифистом в интегральном смысле, вы должны
быть готовы на то, чтобы идти вот до этого края, вы должны быть готовы к тому,