Страница 193 из 349
действительно является Спасителем и что мы можем Ему довериться, можем пройти
через все самые страшные испытания и что, несмотря ни на какие испытания, мы
можем победить— победить в себе, победить для других и заплатить за эту
честь своим страданием, если нужно— своей кровью, наподобие Спасителя
Христа207.
Беседа о притчах
Беседа о притчах208
Сегодня я скажу несколько самых общих вещей о притчах. Очень немногие
притчи, будь то ветхозаветные или новозаветные,— просто иллюстрации,
имеющие целью представить более живо какой-то принцип; они вовсе не подобие
картинок в книжке для детей, где текст немного сложен, а благодаря иллюстрациям
становится доходчив. Цель притч иная. Притчи стремятся показать вещи с разных
точек зрения. Я приведу вам несколько примеров. Есть притчи, назначение
которых— быть прямым вызовом, таким вызовом, который с силой поразит
человека, слушающего притчу, потому что он не защищается от содержащегося в ней
обвинения. Притча такого рода— история о том, как пророк Нафан пришел к
царю Давиду, который пленился женой одного из своих военачальников, поставил
его в такое место битвы, где он был убит, и взял его жену себе в наложницы
(2Цар12). Если бы пророк пришел и бросил ему обвинение прямо в
лицо, скорее всего Давид бы сказал: «Я— царь!»— и словно закрылся
бы в броню, чтобы защититься от этого вызова.
Вместо этого Нафан рассказал ему случай: было два человека, два соседа. Один—
богач, владевший большим количеством скота и добра. Другой был беден, всего-то
и была у него одна овечка, которую он лелеял, словно собственного ребенка.
Однажды к богачу пришли гости, он хотел устроить им угощение, но ему стало жаль
собственного скота. И он послал слуг отнять овечку у соседа, заколоть ее, и тот
лишился единственного, чем обладал, но не только в материальном
отношении: он потерял что-то, что было для него крайне ценно. Библия говорит,
что эта овечка была для него словно дочь. И царь Давид вскипел возмущением:
«Скажи мне, кто этот человек, и он будет наказан!» И когда он так резко и
недвусмысленно отозвался на ситуацию, которая в точности была его ситуацией, но
иначе выраженной, пророк сказал ему: «Ты— этот человек; именно это
ты сделал!» И тогда царя Давида ударило в сердце, ему некуда было уйти,
потому что, осудив богача, он не мог никаким образом оправдаться. В результате
появился псалом, который мы снова и снова повторяем за богослужением,
Пятидесятый псалом: «Помилуй мя, Боже…».
Вот один пример притчи: это подобие, это что-то, что похоже на событие, к
которому относится. Но оно представлено таким образом, что тот, кто слышит,
может слушать открытым умом, открытым сердцем, не замыкаясь, не обороняясь, не
предпринимая ничего для того, чтобы оказаться правым и не быть раненым. Это
один тип притчи, который мы встречаем то тут, то там, чаще в Ветхом Завете, чем
в Новом.
Затем есть притчи, которые как будто говорят об одном, на самом же деле
говорят о чем-то несколько ином, так что вы обращаете внимание на то, что
очевидно, и до вас доходит менее очевидное, если только вы дадите себе время
поразмыслить или ваш внутренний опыт так отзовется на притчу.
Пример, который приходит мне на ум, это притча о Страшном суде— овцы и
козлища в Евангелии от Матфея (Мф25:31—46). Мы постоянно думаем о ней,
говорим о ней как о притче, относящейся к Суду. На самом же деле Суд только
обозначен, эта притча, так сказать, лишь ставит вопрос, проблему. Потому что по
сути дела там говорится: одни люди окажутся правыми, другие— неправыми,
одни пойдут по одну сторону, другие— по другую. Это— юридический,
так сказать, аспект, но суть проблемы бесконечно более важная, потому
что суть вот в чем: ты накормил голодного? ты одел нагого? ты принял под свой
кров бездомного? ты посетил больного? ты согласился разделить унижение, позор
своего друга и навестил его в тюрьме? И кроме того, есть в этой притче другое
измерение; если задуматься на мгновение, мы видим, что ни в какой момент эта
притча о Суде не обращается к нам с вопросом: а теперь скажи— во что ты
верил? верил ли ты в Бога? верил ли ты во Христа? верил ли ты в то, в это?
соблюдал ли ты обряды синагоги, храма, какой-либо церкви или что бы то ни было?
Ни один вопрос не ставится на этом уровне, и вся проблема представлена так, я
ее прочитываю так (вы, может, читаете ее иначе, но я пытаюсь поделиться с вами
тем, как я сам ее читаю), вся суть в том: ты был человечным? Если ты был нечеловечным,
то тебе нет места в Царствии Божием. Если ты был человечным, тогда тебе есть
путь войти в дальнейшие отношения с Богом, Который сотворил этот мир, включая и
тебя, и Который согласился в Свою очередь стать человеком, стать одним из нас и
дать нам пример, как жить, с какими чувствами жить и каким быть.
Затем есть притчи, которые делают явным другой аспект вопросов, вещей,
созревающих внутри нас и еще не ставших вполне ясными, вопросы эти еще не
всплыли на поверхность. Эти притчи заставляют нас увидеть другое измерение
вещей. Я сейчас имею в виду притчу о сеятеле (Мк4:3—20). Во-первых, это
очень ясная картина. Вы помните рассказ: сеятель вышел сеять, и одно семя упало
на камень, другое в тернии, что-то попало на дорогу, что-то на добрую почву.
Само по себе все тут ясно, это ясный вызов, и вызов вот в чем: ты— кто?
Или вернее: я— кто? И мы даже не можем сказать: я— та или другая
почва; единственное, что мы можем сказать: сегодня я каменный, сегодня я
восприимчив, сегодня все тернии во мне не дают взойти чему бы то ни было. И я
помню, как отец Александр Туринцев, старый священник в Париже, как-то сказал
мне: в этом-то и смысл ежедневного чтения Евангелия. Сегодня я каменный,
сегодня я— словно утоптанная дорога, а завтра я, быть может, окажусь
плодородной почвой. А раз так, то, если я стану ждать, пока окажусь плодородной
почвой, я могу и упустить момент. Потому что только тогда, когда семя брошено,
мы видим, куда оно упало. И тогда можно ставить себе дальнейшие вопросы: что
значит быть каменной почвой? что значит быть придорожной полосой, где все ходят
и затаптывают семя? какие тернии удушают семя? Вот еще один шаг вперед в том,
как можно рассматривать эту притчу.
Но когда Христос произнес эту притчу, апостолы ничего не поняли, они так и
спросили: а что это значит? И это случается с нами все время, не в отношении
евангельских притч, потому что их мы читали, нам их разъяснили, но во множестве
случаев, когда жизнь состоит из притч, из ситуаций, которые— вызов для
нас, а мы даже не замечаем этого; или вызов брошен нам на одном уровне, а если
мы внимательны, то начинаем обнаруживать новый уровень, новую глубину.
Вероятно, существуют и другие подходы к притчам. Я всего лишь хотел указать
некоторые типы ситуаций, но само слово , «притча» по-гречески, означает «сравнение», но
такое сравнение, которое богаче простой иллюстрации, сравнение, которое
охватывает более широкую область, чем просто иллюстрация. Я не собираюсь
углубляться в очень сложные предметы, но слово «притча», parabol, и
математическое понятие «парабола»— одно. Я не собираюсь говорить о
математическом аспекте, потому что это выше моих способностей, возможно, и
ваших. Парабола в пространстве— это причудливая фигура, созданная
пересечением конуса какой-либо касательной плоскостью. Это не совсем просто
понять, но подумайте, что случается с колесом, хрупким металлическим ободом:
оно круглое, имеет центр, у вас целое колесо. Если вы станете сжимать его с
двух сторон, оно превратится в овал, оба конца которого— полукруги,
каждый со своим центром, у колеса появилось два центра, так что, когда вы
смотрите на один из них, другого для вас нет. И если продолжать сжимать—
я прошу прощения, что представляю вещи гораздо сложнее, чем говорит о них
Евангелие,— случится то, что ваше колесо сломается вот так, обе половины вытянуты
и заканчиваются полукругом. Но здесь представляет интерес— и это же
относится к параболе, о которой я упомянул,— то, что в какой-то момент
есть центр полукруга, но вдоль прямой, уходящей в бесконечность, следуя этой
прямой, можно обнаружить другое место, и еще другое, и еще, и еще, где был
другой полукруг— и исчез.
Именно это и происходит с притчей: вам предлагается что-то совершенно ясное:
рассказ о дрожжах (Мф13:33), рассказ о последнем Суде (Мф25:31—46)
или еще о чем-то. И можно сосредоточить все свое внимание на этом и сказать: а,
теперь мне все понятно! А затем, по мере того как вы все ближе знакомитесь с
рассказом, вы обнаруживаете в нем самые разнообразные значения, которые нельзя
обнаружить простым умственным упражнением,— всякий раз это требует новой