Страница 261 из 349
встречаются, встречаются в молчании, находят счастье в том, что можно побыть
друг с другом безмолвно, зная, что они едины, неразлучны навсегда, на вечность.
Подумайте об этом!
И кроме этого, конечно, мы призваны Христом преобразить этот мир, сделать из
этого мира место, где Бог у Себя дома, так, чтобы раскрылись врата Церкви и
чтобы тайна Церкви, Божественное присутствие излилось из храма на весь
окружающий мир. Это наша задача. И речь не идет о том, чтобы мы ходили и
проповедовали православие, а о том, чтобы мы были православием. Чтобы,
встречая любого из нас, общину или всю Церковь нашу, люди смотрели и видели:
Царство Божие пришло на землю, Бог живет в этих людях, Он с ними,— как бы
прильнуть, присоединиться к этому обществу жизни, света! Вот наша задача. Но за
почти две тысячи лет мы эту задачу не выполнили. Мы научились молиться, мы
научились многое понимать о Боге, о человеке, о жизни, о мире. Но теперь
приходит время, когда это должно расцвести— не знаю как— в
преображение мира, чтобы этот опыт нами был передан всем, кто нас окружает, не
словом, не попыткой убедить человека, а тем, чтобы всякий человек, встречая
нашу общину или отдельного ее члена, мог бы сказать: как я хотел бы быть
частицей этого живого тела!
Вы можете сказать, что даже в истории Православной Церкви очень многое
смущает. Я говорил уже, что за две тысячи лет было больше трех тысяч войн:
христиане убивали друг друга по той или другой причине, которая превосходила в
их глазах тайну единства в Боге: он мне не брат, она мне не сестра, несмотря на
то что верит в Того же Бога, что и я. И кроме того, мы не создали общество
любви. Речь не идет о том, чтобы всякого человека убеждать, а о том, чтобы
жизнь преображать. Мы должны, каждый из нас, вдуматься в эту задачу, чтобы на
работе, в семье, везде, где бы мы ни были, наше присутствие было светом
преображения. Не сознательно, может быть, потому что кто из нас может сказать:
«Вот, я войду в общество людей, чуждых Богу, и принесу свет туда». Нет, можно
войти в это общество с такой открытостью, с такой любовью, чтобы что-нибудь
случилось, если не со всем обществом, то с теми людьми, которые уже готовы к
преображению.
Вы знаете из истории, сколько в Церкви было раздоров богословских и
житейских. Мне вспоминается, как кто-то говорил при Владимире Николаевиче
Лосском о том, что Церковь непогрешима, и он отозвался: «Нет, Церковь, если
говорить о людях, которые ее составляют, постоянно погрешает, даже против
истинного, совершенного знания о Боге, которое— наша задача, но Церковь
непобедима». Церковь состоит из людей, которые углубляются в истину, которые
ищут все более совершенную форму выражения ее, хотя по пути могут сбиться,
ошибиться. Отец Георгий Флоровский мне сказал как-то: «Нет ни одного отца Церкви,
кроме святого Григория Богослова, у кого нельзя найти чего-нибудь, может быть,
не идеально православного. Григорий Богослов этого не допустил, потому что был
слишком осторожен в своих писаниях». Но со временем частичная неправда или
несовершенное выражение истины изглаживается соборным опытом, то есть опытом
общения с Живым Богом. Порой этот опыт— удел очень немногих людей. Был
момент в средневековье, когда Православная Церковь заключила унию с Римом. Один
только епископ296 во всей
Православной Церкви отказался подписать акт унии, потому что это предполагало
принятие целого ряда догматических, вероучительных положений, которые были
неправославны. И когда ему было поставлено это на вид, когда ему братия
сказали: «Ты понимаешь, что остался в одиночестве?»— он ответил: «Да, но
я— православие». И он оказался прав, потому что в течение самого
короткого времени причины, по которым православные участники Флорентийского
собора согласились на унию, переменились, и православие вернулось и к истине, и
к единству297.
Бог не допустит, чтобы православие навсегда изменило истине, потому что
истина— это то, что есть, истина— это Бог, Который Себя
приобщает людям, Который пронизывает их Своим присутствием, Который является
светом их ума, огнем их сердца, крепостью их воли. Истину защищать нет смысла: она
нас защищает, потому что она— Бог Самый. Но вы должны знать, что в
исканиях выражения этой истины будут колебания и искания, будут моменты, когда
тот или другой богослов или даже святой скажет нечто, что смутит других людей,
и начнется порой долгая духовно-умственная борьба, пока не станет ясна истина,
пока не засияет полным светом тот свет, который Бог принес нам.
Вот о чем я хотел вам сказать сегодня: о том, что такое православие. Его
нельзя искать в учебниках, его нельзя искать нигде, кроме как в Самом Боге и в единстве
всех в Живом Боге. Это требует подвига самоотвержения, подвига отречения от
своей узости, малости, подвига готовности открыться Богу, стать пред Ним и
сказать: я стою перед Тобой, Господи, и молчу! Великие святые это умели
делать— подумайте о святом Серафиме Саровском, о Сергии Радонежском, о
сонме русских и иных святых, подумайте о тех, которые сейчас так открыты Живому
Богу, что через них благодать переливается в сердца и жизнь других. Не надо нам
бояться. Нам надо научиться встречать людей и своих, и— страшно
сказать— «чужих» лицом к лицу не для того, чтобы перебороть, переспорить,
а для того, чтобы поделиться той долей и той глубиной истины, которая в каждом
есть, и открыться той глубине истины, любви и света, которые есть в другом
человеке, и не обязательно в православном, и не обязательно даже в христианине.
Надо быть не наивными, но открытыми и научиться различать духи (1Кор12:10),
различать то, что от Бога, и различать то, что испорчено нашей мыслью, нашими
словами.
Церковь— непобедимое чудо, это купина неопалимая на земле
(Исх3:2). Она горит и не сгорает, она светит, и свет, который льется на
землю вокруг нее, пронизывает все глубины мироздания. Нет такого места, нет
такого человека, до которого не доходит видимо или невидимо та благодать,
которая изливается из Церкви. Как мы должны дорожить Церковью, как благоговейно
должны мы к ней относиться, как мы должны ее оберегать от себя, а не от
других, от всего недостойного нас самих, и Бога, и Пречистой Девы Богородицы, и
святых! Говорят о страхе Божием: вот где страх Божий. Не боязнь, а ужас при
мысли, что я могу кому-нибудь закрыть путь, что я могу не дать человеку
прозреть, могу не дать человеку духом ожить. Недавно мне один человек сказал,
что он встретил православного, который с такой беспощадной резкостью его
обличал, что он почувствовал: здесь нет любви, и если таков Бог, я такого Бога
не хочу, такому Богу поклоняться не могу, потому что во мне живет тоска по
Живому Богу, по Богу, дающему жизнь, дающему ликование жизни, дающему свет…
Подумаем об этом: это наша ответственность, и это наша радость, и это милость
Божия над нами.
Следующий раз я надеюсь говорить о нашем отношении к внешнему миру. Увидим,
что у меня получится; вы знаете, что я бесед своих дословно не готовлю и
открываю вам свое сердце. Оно бедное, узкое, непросветленное до конца, но то,
что у меня есть, я хочу вам дать.
Теперь помолчим немножко, соберемся и помолимся на прощание.
***
Если мы задумаемся над тем, как человечество себе представляло сотворение
мира, представляло себе судьбы мира еще не падшего и самое падение, то мы
должны понять, что люди, будь то еще Адам и Ева или последующие поколения, не
могли видеть вещи, какими они были до падения. Так продолжалось из поколения в
поколение. Те воспоминания, которые были еще сильны, ярки в Адаме и Еве, в их
потомках уже не могли быть таковы, потому что они могли знать о том, что было
до падения, только через рассказ своих предков, а эти предки, даже Адам и Ева,
не могли описать то, что было. И языка не было для того, чтобы это описать, и
образов не было для того, чтобы это представить. В результате мы видим, что в
течение целого периода с момента падения Адама и Евы и до призвания Авраама
Богом был целый, можно сказать, языческий мир: Божий мир, но который еще не
нашел своего пути. И для того чтобы представить, что было прежде, стали
создавать то, что мы называем мифами,— вот откуда появились первые
мифологические рассказы, которые мы находим в самой древней древности
языческого мира.