Монахиня N

Один юноша, Дмитрий Р., резко превосходил сверстников не только эрудицией, но и уверенными, взвешенными, глубокими суждениями о явлениях культуры: фильм, на который дружно ломилась публика, осуждал как фальшивый и претенциозный, художника, восхваляемого всем миром, называл сладким и манерным, в отборе стихов был строг и разборчив, безошибочно угадывая позерство и подражательство. Оказалось, Митя, дитя распавшейся семьи, рос на попечении интеллигентного дедушки, человека, разносторонне образованного, математика по профессии, любителя живописи и поэзии; он водил внука по музеям, объяснял содержание любимых картин и просто оценивал их качество, как сам понимал; десятилетнему Д. он вручил список необходимых для чтения книг, дал твердые критерии и ориентиры, научил отличать действительно ценное от модных игрушек, т.е. сумел привить ему вкус . Тот, кто считает, что «о вкусах не спорят», ошибается: вкус бывает хороший, воспитанный культурной семьей и университетским образованием – и плохой, навязанный, к примеру, телеканалом ТНТ, стихами Асадова и романами Коэльо.

Те, кому повезло расти с бабушками и дедушками, старости не боятся; Лена Ч. говорит, что не встречала среди друзей, однокурсников и знакомых никого, кто мог бы сравниться с ее 85 летней бабушкой, удивляющей окружение, включая медсестер и санитарок в больнице, веселым нравом, изысканностью речи, тонким остроумием и широтой познаний, совсем не постигаемой нынешней безграмотной молодежью. А одна весьма критичная особа с восхищением вспоминает бабушку подруги, чудесную старушку, когда то закончившую и н ститут благородных девиц : «Ни разу я не видела ее в халате или без аккуратно уложенной, элегантной прически; всегда строгий черный костюмчик, безупречно белая рубашка с высоким воротничком».

Как жаль, что давно забыт обычай приходить поучиться жизни к кому то старшему, как правило, выдающемуся человеку. Александра Оберучева[48] (1870 – 1944), в смущении от повального атеизма, которым козыряли ее однокурсники, попросила о встрече с великим мыслителем В.С. Соловьевым; беседа с ним укрепила ее в христианстве на всю последующую долгую жизнь. Сестры Цветаевы упивались общением с Л.Л. Кобылинским (Эллисом) и Максимилианом Волошиным.

Князь Феликс Юсупов (1887 – 1967), широко известный как убийца Распутина, спустя десятилетия благодарил Бога за дружбу с преподобномученицей Елизаветой Феодоровной, которая доброжелательным вниманием и молитвой исцелила его душу от отчаяния и бессилия, помогла разглядеть фальшь и нищету окружающей роскоши и осознать ответственность перед миром человека, которому многое дано. А.Ф. Кони, юрист, писатель, литературный критик, советовал одному юноше, пришедшему к нему весной 1916 года, «обрабатывать данное Господом Богом». Юноша писал стихи и нуждался услышать мнение «такого авторитета». Он вспоминает: «Лицо его поразило меня с первого взгляда. Смуглое, испещренное скорбными, но, если можно так выразиться, тихими морщинами, оно дышало умом и необыкновенной добротой. Улыбка постоянно блуждала в углах тонких, резко очерченных губ, а светлые глаза горели ласковым огнем; это были глаза ребенка, то, что я больше всего ценю в человеке». Анатолию Федоровичу шел семьдесят третий год, а молодого поэта звали Владимир Палей; сын великого князя Павла Александровича, спустя два года он погиб в Алапаевске вместе с великой княгиней Елизаветой Феодоровной.

Между прочим, А.Ф. Кони, умирая от воспаления легких, в бреду все время повторял: «Воспитание, воспитание – это главное…».

к оглавлению

О пользе чтения мемуаров

Свои записки ныне пишут все,

И тот, кто славно жил и умер славно,

И тот, кто кончил жизнь на колесе;

И каждый лжет, хоть часто слишком явно,

Чтоб выставить себя во всей красе.

М. Лермонтов.

Первая польза от чтения чужих дневников и воспоминаний в том, что успокаиваешься: мы не первые люди на земле скорей всего и не последние, и до нас люди рождались, плакали и смеялись, ели и пили, старели и умирали; так же лютовала жара и горели торфяники, а на другое лето досаждали дожди и холодные ветры, морозные зимы сменялись «сиротскими», случались ураганы и наводнения, так же по весне волновал кого то еле уловимый запах крохотных березовых листочков, а осенью веселил глаз яркий праздничный наряд леса, так же одни жульничали, брали взятки, богатели, а для других во всю жизнь главным было беречь честь смолоду , так же любили, ревновали, страдали и радовались, так же дружно ругали правительство, так же при разного рода кризисах возникал вопрос, останется ли Россия великой державой.

Сейчас мемуаров море, не издают их, кажется, только неграмотные; впрочем, и всегда так было; жанр чрезвычайно востребован, потому, очевидно, что подразумевает документальность и правдивость. Объективная ценность подобных книг определяется, конечно, степенью культуры автора, глубиной его мировосприятия, умением оценивать общеизвестные события с особой личностной, выстраданной позиции.

Пишут мужчины, пишут женщины, пишут ученые, литераторы, артисты, режиссеры, музыканты, балерины, спортсмены, журналисты, модельеры, пишут, подводя итоги и стремясь оправдаться, пишут, борясь с одиночеством, пишут, желая высказаться и облегчить душу, пишут молодые, но уже знаменитые, с целью лишний раз напомнить о себе; пишут от злости, сводя счеты с противниками, пишут, намереваясь осмыслить пройденный путь и подвести очередную черту; пишут с умыслом похвалиться триумфами, любуясь собой, смачно повествуя, с кем из знаменитостей общались на дружеской ноге , как слегка фрондировали против власти, как напивались, как развлекались, как влюблялись, как разводились. Читатель любопытен, ему интересно заглядывать в чужие окна, читать чужие письма, узнавать чужие секреты и примерять на себя чужой опыт.

В свое время зачитывались дневниками Эдмона и Жюля Гонкуров, имя которых до сих пор носит престижная литературная премия. Братья, получив наследство, избежали необходимости зарабатывать на хлеб и посвятили себя литературе, живописи, путешествиям, коллекционированию акварелей и изящных безделушек, увлекались XVIII веком, словом, вели возвышенную жизнь, изящно, утонченно, по французски легко отгораживаясь от пошлой буржуазной действительности и политики, интересуясь лишь частной жизнью людей, преимущественно известных. Публикация дневников, страницы которых пестрят именами великих: Флобера, Гюго, Доде, Золя, Родена, Мишле, Мериме, Бальзака, Мопассана, сопровождалась скандалами и обидами знаменитостей, описанных с чрезмерной откровенностью, однако авторы не ставили целью глубокий анализ, философские размышления, их не посещала тревожная мысль об ответственности за поспешные суждения; они называли дневник исповедью, настаивая на своем праве портретирования людей в «истинности данного мгновения».

Вероятно, англичане увлеченно читают воспоминания Киплинга, Уайльда, Ивлина Во, но нас они, из за разницы в менталитете, трогают мало, интересуя разве что поклонников этих писателей и специалистов по британской истории и литературе.

С. Моэм предпосылает своей книге декларацию, отмеченную типично британской спесью: «У меня нет ни малейшего желания обнажать свою душу, и я не намерен вступать с читателем в слишком интимные отношения; есть вещи, которые я предпочитаю держать про себя». В итоге получилось нечто холодновато циничное, похожее на пособие по изучению творчества Моэма, составленное им самим и полезное лишь литературным критикам.

А.И. Герцен (1812 – 1870) сообщает читателю примерно те же намерения: «Дополните сами, чего недостает, догадайтесь сердцем – а я буду говорить о наружной стороне, об обстановке, редко, редко касаясь намеком или словом заповедных тайн своих» («Былое и думы»). Однако, совсем наоборот, в его воспоминаниях непомерно много места заняли интимнейшие подробности семейной жизни, с цитированием очень личных писем жены и тщательным препарированием собственных душевных состояний.

А вот дневник А.В. Никитенко (1804 – 1877) предельно аскетичен; известный литератор, цензор, профессор, действительный член Академии наук оставил три тома бесценных воспоминаний и дневников с характеристиками видных сановников, министров, членов императорской фамилии, царедворцев, писателей и ученых, которых он знал лично. И почти ни слова не сказал Александр Васильевич о себе, своей семье, детях, так, мимоходом: «уже месяц, как я женат», и всё, ни имени ее, ни перипетий ухаживания не сообщается, и в дальнейшем о ней ни словечка; он выступает как свидетель эпохи, рассказывая исключительно об общественных событиях, которые он, видимо, полагал важными для читателя. Целая эпоха открывается в этих записках со стороны, не известной учебникам: автор запросто встречался с Пушкиным, Вяземским, Тютчевым, Гончаровым; знакомые исторические факты предстают фоном становления личности, развития души, мучений совести; т.е. именно лабиринты личной жизни увлекательны и поучительны для всех. Так что вторая польза от чтения мемуаров – в общении со старшим, прошедшим минное поле жизни, на которое тебе предстоит ступить.