Страница 3 из 64
Далее из «Исповеди…» явствует, что олицетворением мирового зла и причиной всех бед для будущего «пророка» стала его собственная мать. Характерно, что образ матери-тирана абсолютизируется, т. е. речь идет о матери вообще. То же самое Береславский говорит о себе и в книгах написанных им единолично. «Исповедь…» повествует о том, как мать постоянно осыпала своего ребенка проклятиями типа: «Да чтоб ты сдох, мразь такая! Проклятая гадина! Я бы тебя удавила своими руками и без всякой жалости» или «Заткнись, скотина, или я тебя убью!». Возможно, за словами следовали действия: «Чудовищная ведьма непрестанно бьет по голове, бичует, усовещает <…> Следуют один за другим удары в солнечное сплетение: меня пугают, пробивают насмерть». Несомненно, что Береславский представляет свои негативные воспоминания, связанные с семьей и матерью в частности, гиперболизирует однако, можно сказать с уверенностью: мальчик рос нервным, закомплексованным и сексуально озабоченным. Дело в том, что многочисленные тексты, посвященные «нечестивой матери» инкриминируют ей не только жестокость по отношению к своему ребенку, но, самое главное, выполнение дьявольской миссии по развращению собственного сына: «Нечестивая мать <…> распространяет вокруг себя содомскую вакханалию, являясь бессознательно или осознанно поверенным лицом князя тьмы, его священницей.
Она превращает мужа в сына и сына в мужа, постоянно погружая их в свою бездонную, разжженную геенской похотью ненасытную утробу, сиречь в утробу дьяволицы, священнодействуя на генитальном престоле, воздвигнутом сатаной». Здесь же отметим и ярко выраженный фрейдистский «комплекс кастрации», навязчивая боязнь стать «евнухом», «евнушком»: «В подсознании <матери> вынашивается одна мечта: выставить гениталии сына на вселенскую витрину, на показ всему миру, а потом оторвать». Сакральным смыслом наделяется не только половая сфера и связанный с ней «энергетический вампиризм» матери, но вся физиология вообще: «Невидимые тропы влекут <мать> зайти в туалет тотчас после того, как там совершил свое черное таинство сын». Пожалуй, не стоит умножать примеры этого литературного эксгибиционизма. Скажем лишь о том, что подобных цитат среди «богородичных» текстов предостаточно. Попробуем лучше понять, почему мать, такое родное и близкое каждому человеку существо, трансформировалось в детском (юношеском) сознании в эдакого сексуального монстра, «распутную астральную шлюху»? Наверное, дело не в самой матери (ведь сейчас Береславский спокойно уживается с ней в одном доме!), а в воспаленном, пораженном низменными страстями юношеском воображении, проецирующем вовне всю мерзость своего содержимого.
«Раньше, – вспоминает (правда, с явными преувеличениями) о своей жизни Береславский, – я был движим на энергии блуда: творчество, маммона, блуд прямой и мысленный – оккультизм». «Испытал вроде бы все возможное. Курил гашиш, испробовал марихуану, распутничал, блудил, менял “объекты” направо и налево… И просыпался – в полдень. Чашка кофе, боксерский удар в подушку сквозь сон и вновь – сумеречное небытие. Под вечер – телевизор, долгожданный звонок… ночное логово, шабаш, визги хохот. И опять ложе нечистоты, у которого стоит метровой высоты кузнечик с мордой осла и вращает черными глазищами… Козлище зловонное, злосчастный покровитель твой!» – отчаянно восклицает Береславский, обращаясь к самому себе. Характерны также слова обращенные Береславским в свой адрес от имени ангела (совести?): «Ты шел дверью разврата, дитя мое, – шепчет Ангел. – Ошибочная, страшная дверь…». А чуть дальше нам открывается и сама причина ненависти «пророка» к матери – это страх наказания, «комплекс вины», вызванный ощущением собственной нечистоты: «Страх. Меня терзали страхи, я всего боялся. Я был соткан, как хитон, из ужасов. Страхи, смешанные с отвратительными страстями (амбиция, гордыня, тщеславие, зависть), сделали меня мыслящим, вольнодумцем, писателем-эпикурейцем, содомитом, садомазохистом.
Любимое занятие – подсматривать в дверной замок, засунув в зад пробирку и держа руку на мамином месте <имеются в виду гениталии -д.И.> (занятие семилетнего совковского кретина, будущего знаменитого поэта, автора “Дружбы народов”)». Искажение образа матери и чувство вины перед ней (столь ненавистная Береславскому «материнская родовая совесть» или «генитальная совесть») требовали компенсации. Очевидно, именно так возникла оппозиция, ставшая краеугольным камнем «богородичного» учения: «нечестивая мать, дьяволица» – «Мария, Матерь Божия, богиня», что, в свою очередь, также «несомненно связано с классическим психоаналитическим комплексом противопоставления “мадонны и проститутки”». «Мать с детства водила за ручку. Мне передавалось ее видение вещей. Ее глазами видел мир и реализовывал ее программу – жестоко, бескомпромиссно, безальтернативно, безысходно… Теперь родился от Пречистой, и Она меня воспитывает, водит младенца за ручку, учит ходить <…> И тщусь видеть мир очами новой духовной Матери своей». О какой «программе» здесь идет речь? Береславский намекает на мрачные события своей биографии, за которыми, как он полагает, стоит злая воля его матери. В 18 лет он впервые попал в психиатрическую больницу, откуда сбежал. Это «Исповедь…» говорит о факте из жизни Береславского, а вот дальше описываются события из биографии Н.
Румянцева, которые упомянутые нами исследователи ошибочно относят к Береславскому: «Когда мне было едва за двадцать, – повествует автор «Исповеди…», – избил какого-то парня <…> Бил до одури, до полусмерти <…> Шесть лет заключения ничего не дали. Остервенение, тупость, полное презрение ко всем…». Упомянутое «остервенение» в немалой степени характерно и для самого Береславского. Ему же принадлежит идея обвинить во всех несчастиях мать преступника. Оказывается, именно она манипулировала судьбой своего сына, именно она «замыслила послать импульс, чтобы я <Румянцев> избил мужчину <…> Следующий ее пасс: внушить судье приговор – не меньше шести лет. <…> Я отсиживал ее срок. Я был наказан за ее грехи». Вот еще один штрих к психологическому портрету Береславского – инфантильность и безответственность. Страшно этого стесняясь, Береславский до сих пор остается «маменькиным сынком» и вся грязь выливаемая им на мать – всего лишь попытка заглушить осознание этого факта.
Доподлинно не известно, где именно учился будущий «архиепископ». Согласно официальной версии в 1970г. он окончил Московский государственный институт иностранных языков им. Мориса Тореза. По другим, еще менее правдоподобным версиям Береславский учился в консерватории или занимался востоковедением, и, хотя этим заявлениям трудно поверить, следует признать, что «пророк» действительно достаточно музыкален (на «Богородичных Соборах» он лихо танцует и поет) и знаком с восточными религиями, преимущественно с неоиндуизмом, теософией и рерихианством (агни-йога), причем, судя по всему, не только теоретически. Следует также заметить, что Береславский однозначно человек эрудированный и образованный, правда, несколько поверхностно, и в силу данного обстоятельства старается не упустить возможности лишний раз блеснуть своими познаниями. Чтобы составить себе представление о религиозно-философском кругозоре Береславского, приведем здесь имена и учения, на которые он ссылается в своих работах.
Это учение о Матери-земле, которую Береславский отождествляет с Божией Матерью, греческая мифология (Афродита, Зевс, Уран, Дионис, хотя Береславский явно путает его с Орфеем), «эллинские мистерии», греческая философия (Аристотель, неоплато-ники Аммоний, Плотин, Порфирий, Прокл), средневековые мистики (Эммерих, Валторта, Агреда), каббала («трактаты каббалы дают очень много сокровенных имен»), теософия, русские философы и мистики (Вл. Соловьев, «прозорливые религиозные мыслители» свящ. Павел Флоренский, прот. Сергий Булгаков, Бердяев, «святой» Мережковский, «космический ясновидец» Даниил Андреев) и пр.
Уже в молодые годы Береславского очень важным для него мотивом становится стремление к славе (вспомним его «скромную» самохарактеристику: «будущий знаменитый поэт»). Он действительно пытался писать под псевдонимом Вениамин Яковлев, однако особого таланта не обнаружил и никаким «знаменитым» так и не стал, но навсегда возненавидел творчество вообще и литературу (точнее более удачливых, чем он литераторов) в частности: «Я думаю, любителям поэзии пришло время каяться не в чем ином, как в содомском блуде».