Страница 62 из 64
Если человек не знакомый со святоотеческими предостережениями относительно бесовской прелести легко может быть очарован этим явлением, ассоциирующимся скорее с появлением чеширского кота (сначала улыбка, потом голова и т. д.), то до какой степени бесчувствия надо пасть, чтобы принять «бесформенную серую массу», издающую вой «а-а, а-а» за «огромное рыдающее сердце богоматери»?! А именно в таком виде дух прелести порой является своему «пророку». Здесь уже впору говорить не о безобразности, а о безобразности. «Иные богословствующие (наихудшие и самый ненавистный тип кощунов) скажут: “Божия Матерь не могла открыться подобным образом”, – и отрекутся от Меня <Марии> на богословских основаниях». Кощунством, вероятно, считается уже сама попытка усомниться в подлинности данного явления и желание подвергнуть его богословскому осмыслению. Но ведь не зря апостол Иоанн Богослов (столь почитаемый «марианами») предупреждает нас: «Возлюбленные! не всякому духу верьте, но испытывайте духов, от Бога ли они, потому что много лжепророков появилось в мире» (1Ин.4,1). Да и сам Береславский не питает на это счет иллюзий: «Упыри разлагают Церковь через лжепророков (послания их принимаются за откровения свыше)».
Но посмотрим дальше. Вторым, наиболее существенным (судя по трехкратному упоминанию) признаком ложного явления называется гордость, которую злой дух возбуждает в прельщаемом. В качестве признака истинного явления указывается чувство покаяния. О «покаянном» настрое Береславского можно судить по следующему признанию: «Господи, сколько лжи во мне! Тонны, шахты, карьеры… Весь я соткан из стопудовой лжи, <и теперь обратим внимание на переход мысли -д.И.> – конкретно уличить в неправде себя не могу, живу честно и как говорю, так и поступаю, никого видимо не обманываю, не окрадываю, не лицемерю, не паразитирую» «и прочие безумные глаголы». Перед нами молитва евангельского фарисея. Подлинное покаяние предполагает иную молитву: «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, <…> Яко беззаконие мое аз знаю, и грех мой предо мною есть выну» (Пс.50,1-6), а та «исповедь», что мы сейчас имели возможность выслушать свидетельствует об «окамененном нечувствии», замаскированном под покаяние. Но, хотя Береславский явно лицемерит, говоря о покаянии, зато он вполне искренен, когда рассуждает о собственном величии и власти: «Через тебя спасутся тысячи душ, восстающих на Суд, – нахваливает он себя от лица лжебогородицы, – Велико значение последнего избранника».
Однако все же самое примечательное заключается в том, что Береславский ощущает себя не просто «реформатором и вестником», стоящим, подобно Иоанну Предтече на рубеже двух Заветов, не просто проводником принципиально нового «откровения», приближенным рабом и «любезным пророком» Марии, а Ее повелителем!!! «Мария в повиновении у нас, в повиновении у меня, Иоанна. Как я говорю, так Пречистая и делает». Это ли не «надмение бесовское»? Кто из святых мог позволить себе такие вольности? Да и сам дух обольщения, хотя и заявляет «Я жажду стать вашей рабой», судя по следующему высказыванию, особым смирением не отличается: «Поймите, чего стоит Мне, какого уничижения и скорбей, говорить с вами, – Распятие и Голгофа! Мне, Осиянной и Преображенной, исполнять обличительные, служебные и утешительные роли, достойные низших ангельских чинов. <…> Вонмите, какого уничижения стоит Мне увещевать и вести вас».
Наконец, третий признак – плоды. Здесь, прежде всего, следовало бы сказать об изменениях в нравственно-аскетическом облике последователей БЦ, но данному вопросу будут посвящены особые главы. Поэтому сейчас скажем о плодах в области догматической. Тем более, что по мысли самого «боговидца», «верность миросозерцания (правильность мировоззренческих установок) находится в прямой зависимости от степени смирения сердца, поэтому несмиренный неизбежно слеп и горд, а значит, пребывает в прелести». Но относительно истинности своих «мировоззренческих установок» у Береславского сомнений не возникает, т. к. он утверждает, что видит Бога «каков Он есть <…> <перед> очами Его Матери» и «очами святых»: «О чудо! – восклицает «боговидец», – Мы познали и увидели Его Таким, Каков Он есть»! Делая такое заявление, «архиепископ» претендует на полноту и непосредственность откровения. Своей миссией Береславский считает «вернуть миру истинный облик Всевышнего», вернуть христианство к его «первозданным образцам». Кроме того, через «пророка» миру сообщается бесчисленное множество неведомых ранее «богооткровенных тайн». Однако, все «озарения» и «созерцания» на поверку оказываются обыкновенными спекуляциями: «Почем нам знать, – оправдывается «доктор богословия» «отец» Викентий, – какова в себе божественная сущность? Какое мы имеем право определять, простая она или сложная?
А, может быть, она ни та ни другая»? В отличие от идеологов БЦ, православные святые богословствуют «по созерцанию»: «Мы говорим о том, что знаем, и свидетельствуем о том, что видели» (Ин.3,11). Игнорируя святоотеческое наследие, «богородичные отцы» вместо «забытых» и «новых истин» предлагают нашему вниманию забытые ереси. При этом Береславский прекрасно понимает, что такое ересь: «Еретики были и будут, потому что дьявол всегда примешивает ложь к истине. <…> Еретик – лжец; не тот еретик, кто не понимает тайну Троицы, а тот, кто, понимая, предает ее, не следуя ей». Возникновение ересей лжепророк объясняет проникновением язычества в христианство: «Виной тому – языческие элементы гностицизма, эллинизма и неоплатонизма, тесно связанные между собой и каким-то образом проникшие в святоотеческие образцы, наложив на них свои печати <…> эллинизм накладывает убийственные печати, как бы космически распинает Христа». «Язычество проникало в девственную христианскую плерому и лишало невесту чистоты привнесениями условных чуждых норм <…> И чем более водружали деревянного и символического, институционального, тем меньше оставалось от Христа евангельского. И пошли одна за другой секты <сектами Береславский называет ереси -д.И.>: манихейство, гностицизм, монтанизм, монархианство, арианство, евтихианство, аполлинаризм, монофизитство, неоплатонизм…».
В этой главе мы не будем подробно описывать еретические элементы в учении БЦ (об этом достаточно подробно говорится в соответствующих вероучительных главах), лишь перечислим некоторые из них. В текстах «откровений» встречаются вполне внятные отголоски выше перечисленных ересей: монархианство, манихейство, гностицизм, арианство, несторианство, монофизитство (как вариант, патропассианство), а также оригенизм, хилиазм, имябожие и пр.
Как же Береславский сочетает борьбу за чистоту Православия с проповедью еретических учений? По мнению Береславского (кстати, один из переводов слова «ересь» ()????????? означает «мнение»), «Никеоцареградский двенадцатичленный Символ веры устарел <…> надобен живой Символ». «Все образы были искажены <…> все абсолютно было осквернено – Божия Матерь говорит о новых, истинных образах». Оказывается, ратуя за чистоту Православия, ересиарх имеет в виду не то вероучение, что содержится в Никеоцареградском Символе веры, якобы забытое и оскверненное православными, а какое-то иное, доселе неведомое. «Но нет, не к раннехристианским образцам вернуться, – предлагает Береславский, – <…> но каким оно <христианство> было задумано от Превечного Отца, <…> к основной мысли христианства – Его олицетворенной мысли, Богоматери, в чье сердце Он <Христос> вложил Свое сокровенное “Жажду! Прощаю! Я люблю вас”». Здесь можно увидеть все, что угодно (например, автоматическое письмо В.С. Соловьева), только не Православие. При этом, игнорируя Соборное учение Православной Церкви, Береславский апеллирует к мнению «Богородичного Собора»: «Единодушие Совета отцов исключает ложные суждения, еретические мнения, ошибочные взгляды».
Чувствуя шаткость своей гносеологической позиции, Береславский переводит понятие «ересь» из области догматической в нравственную («Назовем еретиками тех, кто нарушает заповедь о любви и учит о необходимости притеснений, гонений, осуждений инакомыслящих»; «ересь идеологическая – ничто по сравнению с душевно-нравственной. Многие еретики будут спасены») и даже в дисциплинарную («Иосиф Волоцкий <…> решил ввести свой устав <в монастыре> и свои порядки! Никогда, ни в какие времена игумен не вводил свой устав и свои порядки. Согласно церковным канонам это был еретизм номер один!»). Однако, по мысли апостола Павла, нравственность и дисциплина неразрывны со стремлением к Истине: «Любовь <…> не бесчинствует, <…> не радуется неправде, а сорадуется истине» (1Кор. 13,4-6). В итоге, по Береславскому, виновницей возникновения ересей оказывается не язычество, а сама Церковь: «Официальная Церковь виновата в возникновении ересей и безбожии».