НАШ КАЛЕНДАРЬ

Толь­ко в лабораториях надевают стеклянную мас­ку, а читая современные печатные издания, жадно вдыхают страшные миазмы как нечто лакомое.

Между интеллигенцией и Церковью, как известно, ещё в предреволюционные годы создалась какая-то отчуждённость, не толь­ко идеологическая, но и прямо сословная. Однако ведь этот процесс продолжался, по крайней мере последние триста лет, со всё нарастающей силой и интенсивностью. Те революции, которые в XX столетии потряс­ли мир, имели своим ферментом интелли­генцию и проходили под атеистическими лозунгами. Постреволюционная культура в нашей стране имела уже программно ате­истический характер. Бунт сменился идео­логией, которая должна была планомерно уничтожать религию. Уцелевшая от пожа­ра революции интеллигенция оказалась за­ложником нового строя. Теперь её застав­ляли работать, заковав в железные цепи. Если для интеллигенции раньше атеизм был модой, то теперь он стал неизбежностью, и интеллигенция довольно быстро при­способилась к нему. Период атеизма отбро­сил людей в состояние духовного варвар­ства. Угроза казней, ссылок и преследований как дамоклов меч висела над головой интеллигенции. Редко какое художественное про­изведение обходилось без глумления над Церковью, редко какой научный труд - без рассуждений о правильности марксизма. В советской атеистической литературе даже сложился особый тип священника, по атеи­стическим канонам,- хитрого и алчного жреца, не имеющего нравственных принци­пов, а также монаха - распутника и пьяни­цы.

Но в этом мы видим не только и не столько способ выслужиться перед властью и получить добро на издание книги, в этом видна и инерция давнего кастового высоко­мерия - инерция пренебрежительного от­ношения к Церкви. Если человек поступа­ет против своей совести, то он, как бы ин­стинктивно, начинает издеваться над Богом и над Церковью, чтобы успокоить себя. Ин­теллигенция потеряла правильное представление о христианстве. К тому же после революции основная масса интеллигенции могла знакомиться с христианством только по «библиям» Емельяна Ярославского* и Таксиля или по карикатурам в журналах.

*Ярославский Е. (Миней Израилевич Губельман) (1878-1943) - советский политический деятель, историк и религиовед. Речь идёт о его антихристи­анских сочинениях (см., напр.: Библия для верую­щих и неверующих. М., 1977).

Время идеологического террора как буд­то прошло. Но интеллигенция в целом так и осталась нецерковной. И всё-таки что-то притягивает её к Церкви. Она чего-то хочет от Церкви. Не зря она как бы «ходит круга­ми» около храма, то приближаясь к нему, то отдаляясь от него. Что это значит, ведь она так стремилась уничтожить Церковь? Не­ужели это - историческая ностальгия? Или это понятное желание убийцы приходить к тому месту, где он пролил кровь? Может быть, здесь жажда покаяния за себя и за гре­хи своих отцов? Нам кажется, что ни то и ни другое. Интеллигенция ни в чём не раскаи­вается. Но всё-таки в глубине души она чув­ствует, что живёт неправильной жизнью, что её идеалы рушатся как карточные домики, что культ свободы превратился в культ гря­зи, и, самое главное - она ощущает, что она глубоко несчастна, и предчувствует, что ско­ро, повторимся, станет окончательно не нужна. Интеллигенция хочет найти в Цер­кви альтернативу сегодняшнему «свинар­нику», но не может жить ни в «свинарни­ке», ни в храме и поэтому мечется между ними. Она гордится своими отцами и в то же время чувствует, что становится кастой бомжей в меркантильном мире богачей, мире «свинарника». Её культура стала гам­летовской культурой. Она не может полно­стью служить ни добру, ни злу.

Отвергнув свою душу, как датский принц – Офелию*, интеллигенция втихомолку оплакивает её, но самой решать вопрос: «Быть или не быть?» - уже поздно. Он брошен на весы истории.

* См.: Шекспир У. Комедии; Хроники; Трагедии: В2т.М, 1988. Т. 2. С. 196.

Интеллигенция чувствует, что она перестаёт быть нужной, что востребован будет лишь тот её слой, который пойдёт слу­жить комфорту новых хозяев жизни, впро­чем, этот сервильный слой только по недоразумению называют интеллигенцией. В наше предапокалиптическое время Церковь все же присутствует в сознании интел­лигентов, но ограда Церкви кажется для них слишком высокой, а двери Церкви слишком низкими и узкими, чтобы войти внутрь.

Но самое главное даже не это. В душе че­ловека живёт мистическое чувство. Его мож­но извратить, придавить, но полностью унич­тожить нельзя. И у интеллигентов бывают минуты прозрения, когда и они видят лучи света, падающего из вечности на Землю. И тогда земная жизнь кажется им невыноси­мой. Но религия - это, как мы уже не раз говорили, дело подвига воли. И опять начи­наются колебания: «Куда ты идёшь, что ты там получишь? Будь христианином для себя, будь шире конфессии, не теряй своей свобо­ды: если есть Бог, то Он не ограничен стена­ми храма, Дух действует, где хочет (Ин.3,8), не становись чужим рабом». Интелли­гент колеблется и откладывает свой приход в Церковь. Луч благодати гаснет; он нашёл и оставил человека, и теперь человек дол­жен сам искать его. Но воля слаба; привыч­ный стиль мышления и жизни заключается в словах: «Больше, легче, быстрее». А в Цер­кви предстоят годы и годы труда. «Пусть этим занимаются простые, необразованные люди,- думает интеллигент,- они иначе не могут, а я буду стараться найти свой, осо­бый путь к Богу». И затем всё опять возвра­щается на круги свои (Еккл.1,6). Чело­век постепенно забывает о своём мистичес­ком переживании, и оно будет казаться ему непонятным психологическим эпизодом.

Если же человек откликнется на этот при­зыв благодати, то у него появится чувство тревоги за свою участь, в нём проснётся чув­ство богооставленности, которое не оттал­кивает, а зовёт человека к Богу, в нём про­будится видение своих грехов, которое страшнее любого «фильма ужасов»; это чув­ство спасительного страха - страха, напом­ним, опошлить свою жизнь,- страха, о ко­тором с презрением и насмешкой отзывается неверующий интеллигент (однако боящий­ся заразы, грабителей, уличной собаки, сквозняков - в общем, всего, кроме Бога). Благодать открывает человеку возможность увидеть бездну его грехов, но если душа, увидев эту бездну, не поверит в милосердие Божие, в возможность возрождения, то она может попытаться найти другой способ из­бавиться от страха - отключить своё созна­ние, уйти в ирреальный мир наркотиков. Обычно этот путь выбирают люди, у ко­торых гордость стала своего рода раковой болезнью. Нам кажется, что главное иску­шение для интеллигента, испытавшего призыв благодати и осознавшего, что Бог есть, это - мысль, что можно найти Бога вне Церкви.

Наша интеллигенция выросла на литера­туре. Если можно так выразиться, книга за­меняет интеллигентному ребёнку материн­скую грудь. Книга была и остаётся миром, в котором жил и живёт интеллигент. В этот мир он уходил, как бы отрываясь от тяжёлого сна земного бытия. Интеллигент про­питан запахом книг, запахом, который ка­ется ему экзотическим ароматом, а на са­мом деле это, как сказано выше,- миазмы, запах страстей, и они въелись в душу интел­лигента, как зловоние - в одежду ассениза­тора. Книги создали психические установ­ки интеллигента, сформировали ракурс, под которым он видит мир. Книги передали те страстные импульсы, которые шли от авто­ров, они влили тонкий разврат в душу ин­теллигента. Безобразное лицо страстей они прятали под раскрашенной маской.

Интеллигенция хотела быть властитель­ницей дум и сердца народа. В этом одна из причин её соперничества с Церковью. В ли­тературе, ещё раз подчеркнём, даже вырабо­тался стандартный образ священника как хитрого и жадного жреца, как невежествен­ного и тупого человека, который, говоря на каком-то странном славянизированном ди­алекте, похожем на жаргон, берётся кстати и некстати произносить поучения. Те немногие авторы, которые пытались создать образ священника, самоотверженно служившего наро­ду, редко, очень редко справлялись с этой за­дачей. Они подавали священника, в лучшем случае, как резонера в старинных пьесах или просто описывали его добрые поступки, мало относящиеся к самому церковному служению. Например, один известный ли­тератор описывает, как священник спасает утопающего в реке и собирает лекарствен­ные травы, чтобы давать их больным, а о величии самого пастырства, как духовного подвига,- ни слова. Пожалуй, никто из со­временных сочинителей не постиг духовной красоты самой Церкви и мистической глу­бины молитв и Божественного достоинства литургии.