Страница 3 из 185
Переход от Возрождения к Новому Времени – это переход от карнавала к Посту. Это век величайшего религиозного напряжения за всю историю Западной Европы. Это век отнюдь не равнодушный к вопросам веры.
Наука рождается не в стабильную эпоху Средневековья, когда нет вопросов о вере, когда она очевидна и едина для всей Европы. Наука рождается не в пору блюющего раблезианства эпохи Возрождения. Наука рождается не в эпоху просветительского атеизма 18 столетия. Наука умудрилась родиться в самую религиозно-взрывную эпоху – в эпоху Реформации и религиозных войн. Наука рождается тогда, когда в Европе заполыхали религиозные войны… “Секуляризованные”, равнодушные к религии народы религиозных войн не ведут.
Наука возникает в век величайшего религиозного напряжения Европы – в век Реформации и Контрреформы. Это общество сурового кальвинизма, строгого англиканства, время появления движения иезуитов, время государственного протестантизма в Германии и Скандинавии.
Реформация – это раскол, который вновь веру и выбор веры сделал проблемой. О вере стали думать, свою веру стали защищать. И вот эта пора апологетики совпала с порой рождения науки. Случайно? Вопреки?
И еще: в обществе, где любое культурное и общественное движение может нормально развиваться только с санкции Церкви, рождение науки было бы невозможно, если бы ее творцы и их современники воспринимали науку как антицерковный жест. Если бы в этом, отнюдь не безразличном к религиозным вопросам, обществе, появление науки было бы вопринято как событие антирелигиозное или хотя бы не-религиозное - наука в той Европе не возникла бы.
Новая наука разрушала что-то старое? – Несомненно. Но – что? Христианскую веру или «вечную философию» Аристотеля?
Призыв лютеран “Только Писание” был протестом не столько против церковных преданий, сколько против раболепствования перед авторитетами языческих философов. Это – меч, направленный не против Иоанна Златоуста, а против Аристотеля и Гермеса Трисмегиста. Не христианские догмы разрушала Реформация и рождающаяся наука, а догмы языческой философии. Ссылка на Аристотеля стала недостаточной.
Итак, пафос христианской Реформации – это призыв к дисциплине ума, воли и чувств. Этот призыв чужд ли науке?
Общим знаменателем науки и веры в XVI-XVII веках стала идеология аскетизма. Мир, в который выходит Европа из Средневековья (точнее из периода ренессансного кризиса Средневековья) – это мир Реформации. Мир религиозного напряжения.
Реформация в поиске союзников против Рима обратилась к народу. Началась новая волна внутриевропейского миссионерства. И тут оказалось, что обыватель по сути незнаком с христианством. Оказалось, что язычество живет отнюдь не только в кардинальских палатах, но и в крестьянской избе.
Первый отсюда вывод: Европа нуждается в христианских миссионерах не меньше, чем далекий и языческий Китай. А чтобы вести миссию – нужны миссионеры. Священники должны повернуться лицом к народу и стать учителями более, нежели требоисправителями. И тут оказалось, что одни требования предъявлялись к священнику, который лишь повторяет молитвы, записанные за столетия до него в латинском «миссале» («служебнике»), и совсем другие требования надо теперь предъявить к проповеднику и миссионеру11. Прежде всего церковные иерархи присмотрелись к своим клирикам. И в итоге у инквизиции появилась работа. Между 1560 и 1620 годами в Испании у значительной части инквизиционных трибуналов две трети всех расследуемых ими дел составляли дела самих священников (в целом по стране доля таких расследований составляла 40 процентов)12.
Далее внимание было обращено на доброкачественность веры прихожан. И тут оказалось, что крестьяне в католическом священнике видят скорее мага, чем проповедника и учителя. И раз уж протестантизм отверг авторитет священника – то замену ему крестьянин легче находил в давно знакомой деревенской колдунье, нежели в городском профессоре богословия. Но если в священнике он не видел мистической угрозы, то с колдуньей отношения были сложнее: надежда и опаска тут неразличимо переплетались. Охота до ведьм неизбежно оборачивается охотой на ведьм.
Случайно ли совпадение Реформации и охоты на ведьм?13 Полагаю, что нет. Во всех религиях мира есть память о некоем глубинном и «древнем зле» (во «Властелине колец» его разбудили гномы, слишком глубоко зарывшиеся в пещеры). И все же человек Средневековья чувствовал себя в относительной безопасности от этого зла: церковные святыни и святыньки давали ему чувство мистической безопасности.
Однако новорожденный протестантизм решительно отверг эту привычную оборонительную линию. Для Лютера и Кальвина, для Цвингли и Гоббса признание какого-либо места или образа святыми означает лишь признание их изъятыми из обиходного пользования: смысл слова “святой” “подразумевает не реальное присутствие Бога и Божией благодати в месте или образе, а лишь новое отношение к ним человека благодаря тому, что ту или иную вещь он считает напоминающей ему о Боге. Поэтому для Лютера вода в крещальной купели неотличима от той, что плещется в коровьем пойле (крещальная “вода есть вода, ничуть не лучше качеством той, что пьет корова”14). Вообще “в картине мира Лютера и Кальвина нет специальных “сакральных” точек ни в пространстве, ни во времени, ибо сакрально все. В этой картине мира нет онтологически более благородных сфер или менее благородных, презренных низов бытия... С кальвинистской точки зрения, например, в выделениях организма запечатлено Творцом не меньше истины, чем в Писании”15. Для философа это тождество могло означать, что свято - всё. Для более простого человека это означало, что ничего не свято, что крещенская вода обладает защитными свойствами не в большей мере, нежели вода обыденная. А ведь прав был старик Фрейд, утверждая, что самым большим побуждением является не либидо, а потребность в безопасности. Прежние «системы безопасности» были сломаны. Новые появились не сразу.
И – пришел Великий Страх. Интеллектуальная элита Европы открывает для себя мир ночных суеверий народа – мир ведьм. И начинается охота на ведьм. И начинается расцвет инквизиции. И рождается наука.
Ну вот, никак при разговоре о рождении науки не уйти от этого мерзкого слова – «инквизиция». А раз уж речь зашла об инквизиции (а у светских людей всегда речь заходит о ней, стоит лишь упомянуть о Церкви), то задержимся на этой грустной странице церковной истории подольше.
Людей Средневековья постоянно обвиняют в суевериях. Но ведь эти “суеверия” они вычитали не в Библии и не в патристических творениях.
«Законы Хаммурапи» древнего Вавилона гласили: «Если человек бросил на человека обвинение в колдовстве и не доказал этого, то тот, на которого было брошено обвинение в колдовстве, должен пойти к Божеству Реки и в Реку погрузиться; если Река схватит его, его обвинитель сможет забрать его дом. Если же Река очистит этого человека и он останется невредим, тогда тот, кто бросил на него обвинение в колдовстве, должен быть убит, а тот, кто погружался в Реку, может забрать дом его обвинителя»16. Речь идет об «ордалии» – судебном испытании через погружение в воду. Виновного вода обличала тем, что топила; если же обвиняемый выплывал, то это считалось доказательством его невиновности. К Ордалии прибегали, вероятно, лишь в случаях преступлений, угрожающих смертной казнью, особенно же при обвинении в недозволенном волшебстве и прелюбодеянии, если это обвинение фактически не доказано обвинителем и свидетелями: по вавилонским воззрениям, вода как чистая стихия непременно изобличит колдуна и прелюбодейку17. «При этом, - пишет А. А. Немировский, - надо учесть, что Законы Хаммурапи не представляют собой исчерпывающего свода юридических норм; например, в них отсутствуют статьи, касающиеся простейших преступлений — обычной кражи, убийства, колдовства, хотя присутствуют нормы, связанные с обвинениями в этих преступлениях. Очевидно, нормы, касающиеся таких преступлений, считались общеизвестными»18.
В Египте в случае мора «в городе Илифии, пишет Манефон, заживо сжигали людей, которых называли Тифоновыми, и, провеивая их пепел, рассеивали и уничтожали его» (Плутарх. Об Исиде и Осирисе, 73).
Индийские «Законы Ману» (II век до н.э.) предписывали: «За всякие заклинания, за наговоры на кореньях, за колдовство всякого рода - в случае неуспеха - штраф в двести [пан]» (Законы Ману, 9,290). Наказание было сопоставимо со штрафом за грабеж – около 2 килограмм золота (Артхашастра, 3,17). Однако, если результатом колдовства будет смерть – то смертная казнь колдуну19. Кроме государственного наказания, браминами налагаются религиозные «епитимьи» за такие равные друг другу грехи как «чародейство и колдовство посредством кореньев,.. незажигание священных огней, воровство, неуплата долгов, изучение ошибочных книг и занятие ремеслом танцора и певца» (Законы Ману 11,64 и 66).