Страница 51 из 185
Можно объяснить логику мифа, символику обряда, христианские догматы, но не доказать. Я могу в светской аудитории объяснить, какое для нас, православных людей, имеет значение принцип обратной перспективы в иконографии. Но это не значит, что я доказал, что сакральная живопись обязана быть такой. В мире религии нет ничего бессмысленного, но в мире религии есть много недоказуемого. Для носителя живой религиозной традиции каждая подробность верования и обряда наполнена смыслом. Задача исследователя — показать, каким именно, и перевести этот смысл на язык университетской лекции.
Итак, задача университетского преподавателя теологии — более объяснять, нежели доказывать. Хотя ряд тезисов по богословию вполне доказателен в точных терминах светских наук (датировка, установление авторства текста, определение значения какого-нибудь термина в определенном круге текстов и тому подобное).
И самое важное здесь — избежать комиссарства. Я помню замечание одного немца-филолога, изучавшего русский язык и литературу: «Русский язык — необычный язык, потому что во всех европейских языках есть три основные интонации: повествовательная, восклицательная и вопросительная, а в русском есть особая, четвертая — это интонация советской учительницы». Упаси Господь в средней школе, а тем более в университете говорить о нашей вере с такой интонацией.
Если богословие появится и нормально пропишется в стенах университетов, оно не будет некоей «вненаучной инъекцией» внутрь университетской мысли. Богословие — это не «всеобщая теория всего», оно не претендует на универсальность своего метода и своего языка (а именно такая претензия на универсальность и есть сегодня признак псевдонаучного мышления).
Бескультурье и его чада
Я хотел бы повторить тезис, что теология — это модус присутствия рационального в иррациональном мире религии. И когда сегодня светские ученые люди порою гнушаются контакта с миром богословия, не допуская теологические курсы в рамки светской программы образования, то надо понять, чем эти люди рискуют. Любое бескультурье мстит за себя, в том числе бескультурье в области религиозной, религиоведческой, теологической. Теология — это дисциплина мысли, это систематика, она неизбежно налагает ограничения на вольный полет фантазии. Но если нет ограниченности в чем-то, то нет никакой определенности. Прежде чем идти, надо выбрать направление движения. Можно вечно стоять на перекрестке, тогда ты не перекроешь себе ни одну из возможностей, но и не реализуешь ни единую из них.
Точно так же и в интеллектуальном мире, и в мире богословия. Если попросить богословие выйти за дверь: «ах эта схоластика, догматика, инквизиция!» — кто останется в классе? Паиньки? Нет, не паиньки. Альтернатива курсу теологического просвещения — это игра непросвещенных религиозных инстинктов. Это бескультурье будет проявлять себя и в экстремизме, и в диком всеверии.
В среднем два-три раза в неделю я вхожу в стены нового для меня учебного заведения. И, конечно, нередко оказываюсь в ситуации, когда зал на меня смотрит как Ленин на мировую буржуазию: «У нас научный центр, а тут поп приехал! Ну что ты нам можешь сказать?» У меня есть уже наработанный прием для того, чтобы наладить диалог даже с самой враждебно настроенной молодежной аудиторией. Я помню тайную эзотерическую мудрость нашего двора: лучший способ познакомиться — это подраться. Самая трудная аудитория в таких вузах — это девичья. Девчонки из деревень приехали, чтобы просто немного пожить в городе, им без разницы, что изучать и кем потом работать. Но при этом считают себя интеллектуальной элитой: все-таки в университете учатся.
И вот этих «ученых дев» я спрашиваю:
— Вы ведь живете вне религии?
— Да, нам до этого дела нет. Мы научная школа!
— Хорошо. Но тогда скажите, девоньки, а сколько у вас в городе приворот стоит?
И ведь случая не было, чтобы они не назвали сумму с точностью до рубля! То есть на самом деле пресловутая нерелигиозность наших современных университетов — это иллюзия ректората. На самом деле мир реальных студентов — это мир очень религиозный. Увы, это религиозность, порождаемая попсовой бульварной литературой оккультно-магического содержания. И в этих условиях отказываться от сознательного и систематического изучения европейской и русской традиции религиозной мысли — а это и есть богословие — просто немилосердно.
КАК ГОВОРИТЬ С МОЛОДЫМИ
— Как объяснять неверующим одноклассникам, почему мы ходим в церковь?
— Когда меня начинают спрашивать: «Где твой Бог, кто вашего Бога видел?» и так далее, я говорю: «Так, ребятки, быстро внимательно посмотрели на меня. Что вы сейчас видите?».
Они начинают шушукаться: «Вас видим».
Я говорю: ничего подобного, меня вы не видите. Сейчас вы видите только частички моего будущего трупа. Что удивляетесь? Вы можете видеть только мой эпителий — верхний слой моих кожных покровов. Откройте любой учебник анатомии, и вы там прочитаете, что этот слой кожи мёртв. Я со временем весь такой буду. Так что пока вы имеете сомнительное удовольствие созерцать частички моего будущего трупа, но при этом вы отчего-то фанатично верите, что за этим трупом еще что-то есть. Так вот, вы меня не видите, но верите, что я существую. Точно так же мы не видим самое главное в нашей жизни. Не видим друг друга, не видим себя, не видим Бога. И, однако, ради этих незримых реалий мы и живем и действуем. Вот ради незримого Бога мы и идем в видимый храм. Мы Его и там не увидим. Но, может быть, Он проявит Себя в шевелении того, что есть под нашей кожей — в душе. Душа хочет этого прикосновения и идет просить именно о нем319.
— Какое место в жизни молодого христианина занимает аскетика?
— А вы думаете, что аскетика — для старцев? Как раз молодому человеку аскетика нужна больше, чем старику.
— А есть какие-то особенности в современной аскетике?
Мне всегда странно видеть книжки с названием «Грех и покаяние последних времен». В этом я вижу какое-то позёрство. Чем наше время в духовном смысле отличается от предыдущего? Ведь Православие обращается к той глубине человека, которая не имеет отношения ко времени и к культурам. Мы все грешим одинаково. Люди не научились грешить иначе, чем в I или X веке. Даже интернет-грехи не исключение. В XVI веке Интернета не было, а «порносайты» были. Подростками всех веков правят гормоны. И если парень сексуально озабочен, что он делал в XVI веке? Матрицу его поведения описал Николай Гумилев:
Как мальчик, игры позабыв свои,
Порой следит за девичьим купаньем.
И, ничего не зная о любви,
Всё ж мучится таинственным желаньем.
Пацаны знали, когда и в какую баню пошли девки, и занимали наблюдательную позицию за ближайшим сугробом. В этом смысле ничего не меняется.
Когда говорят, что мы в особые времена живем, это некая форма оправдания. И у человека, который считает, что грешит иначе, чем другие, это уже тонкая форма гордыни — я хоть в чем-то, да другой.
— Как Вы относитесь к тем, кто говорит: «Зачем ходить в церковь, если Бог у меня в душе»?
— Для таких людей у меня есть встречный вопрос: «А как Он туда попал?».
Если бы слова «Бог у меня внутри» сказал преподобный Серафим Саровский, — они стали бы честным свидетельством о плоде его подвига. Если бы подвижник сказал, что он приучил себя к непрестанной внутренней молитве, и потому отдаленность храма для него уже нечувствительна,— в его устах слова «о Боге «в душе» были бы оправданны.
Но когда я слышу такие слова от обывателей, я побуждаю хвастунишку осознать, что же именно он сказал. И тогда я интересуюсь: в результате каких же именно духовных подвигов вы достигли такого успеха? Бог у вас в душе? А вы Его туда звали? Поясните, каким же был путь вашей молитвы? Что?.. Вы плохо помните даже «Отче наш»? Хорошо, а какие же плоды даров Духа вы в себе ощущаете? Вот вам подсказка: плод же духа: любовь, радость, мир, долготерпение, благость, милосердие, вера, кротость, воздержание (Гал. 5, 22–23). Есть в вас эти чувства? Вы хоть заметили момент, когда Творец пришел к вам с этими дарами? Не можете? Но разве можно такое не заметить? Так, может, Он и не входил? Может, вы спутали — и отождествили вашу веру-в-существование-вашей-веры-в-Бога с присутствием Самого Бога?