Страница 18 из 21
Такое состояние — словно свет: мы движемся быстрее материи, но без волнения, без шума. В удовольствии мы беспокойно движемся куда-то, не достигая цели; в счастье — отдыхаем там, где цель; в радости — движемся в самой цели, в точке. Удовольствие — как работа, счастье — как сон, радость — как игра. Удовольствие — как действие, счастье — как отдых, радость — как созерцание. Удовольствие — река, текущая в море; счастье — штиль на море; радость — прекрасная пляска волн.
радость и слезы
Теперь мы поймем, почему от радости плачут. Радость — не довольство, не полнота, а сверхполнота; излишек бьет вверх, вроде фонтана. Сосуд наш мал для нее, как малы ветхие мехи для нового вина. Слезы и есть этот фонтан. Новое вино — от Бога, бренной плоти его не вынести. Нельзя видеть Бога лицом к лицу — и остаться живым[127]. Вот мы и стремимся к блаженной смерти.
Законы термодинамики гласят, что физическая энергия стремится к распространению. Законы любви гласят, что добро тоже «естественно желает распространиться»[128]. И там, и тут мы видим творчество. Бог создал мир не потому, что это разумно или «практично», а просто от радости. Мир преизбыточен, как чудище. Он полон чудищ — неужели нам кажется, что все эти звезды, все расстояния нужны? Последний, неопровержимый довод — это страус. Каждому богослову надо бы пойти в зоологический сад и посмотреть на обезьяну-носача или на «светлогорящего тигра».
Великий художник тоже творит не по необходимости, а от радости. Это не значит, что он непременно счастлив. Творческий акт может быть мучительным, как роды или покаяние. Но мучение здесь радостно. Такие слезы мы предпочтем любой улыбке. Радость «разбивает сердце», сосуд наших чувств. Она больше нас; не она — в нас, а мы — в ней: «Войди в радость господина твоего» (Мф 25:21). Даже у язычников Юпитер очень большой бог, он больше мира.
Радость, которая больше мира и подобна богу, мы найдем в мифах и сказках. Она не вмещается в рамку сюжета. Толкин назвал ее «благой катастрофой» — счастливой развязкой, разбивающей сердце. Он пишет:
«Волшебная история, где радость доброго "поворота" хоть сколько-нибудь удалась, не может быть совершенно бездарной, даже если основная идея сказания не слишком ясна. Даже сказку Эндрю Лэнга "Принц Пригио", неудачную во многих других отношениях, спасает радость Счастливой Развязки. Когда "каждый рыцарь восстал живым, поднял свой меч и крикнул: "Да здравствует принц Пригио!" — тогда появляется радость, которая обладает странным волшебным и мистическим свойством, и она много важнее, чем описанное событие само по себе. Этого не случилось бы, будь сказка "Принц Пригио" совершенно чужда настоящей серьезной фантазии, намного более серьезной, чем сама по себе история Лэнга, легкомысленная, изысканная, изощренная и ироничная.
Из истинных волшебных историй приходит к нам более могучий и более острый эффект. В таких историях, когда наступает неожиданный "поворот", мы чувствуем пронзительное мгновение радости, которая разрывает нам грудь — и тогда раздвигается на миг сказочный занавес, и за ним открывается свет.
Семь лет я служила тебе и во имя твое, Взошла на ледовые горы во имя твое, Рубаху в крови я носила во имя твое - Ужель не очнешься и не обернешься на слово мое? Он услышал - и обернулся к ней»[129].
Когда разбивается сердце, это — экстаз, «эк-стасис»; мы «стоим вне самих себя», умираем и воскресаем. Мы умерли (вышли из себя), но мы живем (мы стоим). Поэты и влюбленные всегда знали, что радость — и жизнь, и смерть.
Великий миф может дать нам это, и волшебная сказка, и прекрасная музыка, и пылкая любовь. Мы теряем себя, мы становимся музыкой, красотой, любовью. Когда это случается (скажем, когда вас спросят, кто вы, и вы уже не можете ответить, что вы — человек, слушающий музыку), вы радуетесь и боитесь. Радуетесь — что сбежали от себя, боитесь — что не можете вернуться.
самозабвение - всеобщим закон
В самозабвенной радости, как в самозабвенной любви, мы получаем возможность смотреть на все с особенной точки зрения, и субъективный наш взгляд сливается с субъективной реальностью. Мы глядим в окно на самый закон сущего. Все на свете — материя и дух, человек и Бог — живет вне себя. Когда Иоанн Креститель взыграл во чреве, услышав слова Марии, он совершал космическое действо (Лк 1). Пляска в утробе — как небо в сердце, небеса в сердце земли. Такой вот прыжок — то место в сказке, когда все «вдруг» поворачивается к лучшему.
Христианство — религия прыжков. В других религиях царят божественный закон и человеческие усилия или божественный покой и человеческое счастье, у нас же снова и снова скачет Бог; скачут и люди. Прежде всего Бог вечно выскакивает из Себя — в Себя. Каждое Лицо Троицы самозабвенно отдает Себя другому.
«Ибо, отдавая себя, мы ближе всего к ритму тварного, да и всякого бытия. Предвечное Слово отдает Себя в жертву не только на Голгофе. В свой смертный час наш Спаситель "совершил на холодных окраинах то, что делал во славе и радости у Себя дома"»[130].
Рожденный Бог предвечно предает Себя Богу рождающему; и Отец славит Сына, как Сын славит Отца (Ин 17:1, 4, 5). Со всем смирением мирянина посмею согласиться с тем, что «Бог любит Себя не как Себя, а как Благо, и если бы было на свете большее благо, Он возлюбил бы его, а не Себя. Всюду, от высших до низших, "я" существует лишь для того, чтобы мы его отдали, и становится от этого еще более собою, чтобы мы полнее отдали его, и так без конца»[131].
Кроме того, сотворение мира — прыжок от небытия к бытию. Сделать что-то из чего-то — как идти или гулять; создать из ничего — как прыгнуть. В человеческом творчестве и тут есть отдаленное подобие; при всех своих предпосылках, творческая идея возникает не постепенно, а внезапно и непредсказуемо.
Всякое рождение, сколь угодно медленное — прыжок из небытия и бытие. Вот почему Христос избрал этот образ для спасения, когда говорил с Никодимом (Ин 3:3). Спасение, новое рождение, освящающая благодать — все выражает одно и то же, то самое, о чем и возвещает христианство: обожение человека через вочеловечение Бога. Человек может прыгнуть к Богу, ибо Сам Бог прыгнул к нам, людям. Речь идет не только о нравственном усовершенствовании, не только о повороте разума, но и о том, чтобы «войти в Царство», разделить с Богом Его сверхъестественную, вечную жизнь. Мы прыгаем в духовную жизнь из духовной смерти, а это никак не меньше, чем прыгнуть из физической смерти в физическую жизнь.
Прыжок и воплощение, перенесшее вечную жизнь сюда, во время. Представьте только, Бог прыгнул через бездну, с утеса вечности на утес времени!
Прыжок и сама вера. Отвечая Богу, мы как бы принимаем предложение, иначе жених не сможет стать мужем, оплодотворить нас, дать нам новую жизнь. Бог просит нас не о том, чтобы мы постарались хоть немного лучше выполнять Его законы, и не о том, чтобы мы ставили мистические опыты, а о том, чтобы мы беззаботно отдались Ему, самозабвенно «выскочили из себя».
Когда речь идет о нашей участи, о небесной радости, в Писании очень много таких образов. Пришествие Сына Человеческого — как молния (Мф 24:27). «Они воссияют как искры, бегущие по стеблю» (Прем 3:7). Жизнь Божья — не божественный покой, а божественное делание. «Отец Мой доныне делает, и Я делаю» (Ин 5:17).
Мы кидаемся к Богу, потому что Он кинулся к нам на помощь, а кинулся Он потому, что Он вечно скачет, как блоха в цирке. Все, что только есть на свете,
— космическая пляска, самозабвенные прыжки. Бог тянет нас в хоровод. «Всюду, от высших до низших, "я" существует лишь для того, чтобы мы его отдали, и становится от этого еще более собою, чтобы мы полнее отдали его, и так без конца. Это — не закон небес, от которого можно уклониться на земле, и не земной закон, от которого мы уйдем в спасении. За его пределами не земля, не природа, не "обычная жизнь", а просто ад»[132]. Даже ад, и тот зависит от вселенской пляски: «Но и ад обязан ему лишь единственной своей реальностью. Страшная замкнутость в себе — лишь производное от самоотдачи, реальности абсолютной. Эту форму принимает тьма внешняя, облекая и очерчивая то, что есть, то, что обладает формой и своей природой»[133]. Небо — феникс, рождающийся из своего же пепла. Ад