Страница 19 из 21
— удав, сжимающий в кольцах, нет — поедающий самого себя. Небо — центробежно, ад — центростремителен. Небо — распахнуто, ад — закрыт наглухо. Небо — фонтан, ад — вода в уборной. Небо — стремление, ад — жадность. Небо — любовь, ад — похоть. Ад хватает, чтобы уподобиться Богу, небо дает, отдает свое, Божье, «ибо в вас должны быть те же чувствования, какие и во Христе Иисусе: Он, будучи образом Божьим, не почитал хищением быть равным Богу; но уничижил Себя Самого, приняв образ раба» (Фил 2:5-7).
Все, что в нем действительно есть, ад заимствует у неба. Он — обезьяна небес. Духовная смерть притворяется самозабвением, смертью самости, «смертью в жизнь». На самом же деле они различны, как самоубийца и мученик. Их часто путают, но они противоположны друг другу. Убивая себя, самоубийца убивает все. Он так ненавидит все на свете, что готов это уничтожить. Мученик же так все любит, что готов за это умереть. Мученик любит что-то больше, чем себя, и самозабвенно отождествляет себя с тем, что любит.
Мучеником должен быть каждый. Как священник или монах, мученик — зеркало, образчик Истины. Главная наша цель, конечный удел — смерть, но не телесная, а смерть самости. Есть три вида смерти: смерть тела (физическая смерть), смерть самости (рай, небо) и смерть духа (ад). Первая отворяет дверь или второй, или третьей. Вторая — духовное самозабвение, третья — духовное самоубийство.
Мы должны стать мучениками, потому что удел наш — не просто «испытать радость», наполнить ею прежнее «я», но бесконечно увеличивать вместилище, разрывая оболочку, сбрасывая кожу, превращаясь из гусеницы в бабочку. Мы не просто «подражаем Христу» — мы «облекаемся во Христа» (Рим 13:14), «кто во Христе, тот новая тварь; древнее прошло, теперь все новое» (2 Кор 5:17), «соделались причастниками Божеского естества» (2 Петр 1:4). Как бы ни разбавлять Новый Завет, это останется: мы должны стать богами, не теряя человеческой природы, но совершенствуя ее. Этому невозможно поверить, это нельзя представить, это дико, даже кощунственно, но так сказал Бог, не мы, люди:
«А тем, которые приняли Его (...) дал власть быть чадами Божьими» (Ин 1:12).
«...если кто не родится свыше, не может увидеть Царства Божьего (...) Не удивляйся тому, что Я сказал тебе: должно вам родиться свыше» (Ин 3:3,7).
«...все, водимые Духом Божьим, суть сыны Божьи; потому что вы не приняли духа рабства (...), но приняли Духа усыновления (...). Сей Самый Дух свидетельствует духу нашему, что мы — дети Божьи. А если дети, то и наследники...» (Рим 8:14-17).
«Смотрите, какую любовь дал нам Отец, чтобы нам называться и быть детьми Божьими» (1 Ин 3:1).
«...дарованы нам великие и драгоценные обетования, дабы вы чрез них соделались причастниками Божеского естества...» (2 Петр 1:4).
Это намного удивительней, чем такая история: мятежный червяк получил возможность стать человеком, потому что один человек стал червем и умер червем (точней — его убили мятежные черви), чтобы червям не только простили их мятеж, но еще и помогли стать людьми. Что ни говори, расстояние между червем и человеком конечно, между человеком и Богом — бесконечно. Однако цель наша и удел — перепрыгнуть через эту бездну. Для этого надо не «стать получше», но умереть и воскреснуть, преобразиться: «Нравственность необходима; но жизнь в Боге, к которой мы призываем, просто поглощает, вбирает ее. Мы должны родиться заново. Все кроличье в нас должно исчезнуть — и то, что роднит нас с похотливым кроликом, и то, что роднит нас с кроликом ответственным, порядочным, приличным. Шерсть будет вылезать с кровью; и, изнемогши от крика, мы вдруг обнаружим то, что было под шкурой, — Человека, сына Божьего, сильного, мудрого, прекрасного и радостного»[134].
Венец нашей славы — самозабвение. Мы должны забыть не только себя, но и саму славу. В небесной радости мы забудем и небесное наше «я»: «Каждый наполнен тем, что можно бы назвать святостью, как зеркало наполнено светом. Но они не зовут это святостью, они это никак не зовут, они об этом не думают. Им некогда, они глядят на источник»[135].
Вот она, тайна радости «и на земле, как на небе». Всякая радость — самозабвение; если мы помним о себе, радости нет. Что бы вы ни делали, плохое или хорошее, вы все испортите, если остановитесь и взглянете на себя — блудите ли вы, злитесь ли, боретесь, поете, играете в мяч, любите кого-то или разделяете жизнь Божью.
Забыв о себе, вы можете совершать невозможное. Хрупкие женщины поднимали грузовик, чтобы спасти своих детей. Изобретатели не спали неделями. Врачи работали под обстрелом. Больные опровергали все прогнозы, забывшись в смехе и радости[136].
Забывшись в смехе и радости, Бог сотворил мир (всякий раз, как вам покажется, что Он принимает Себя всерьез, припомните страуса). Он так распахнут, так открыт, что, «вышедший из Себя», Он — уже Второе Лицо, и Оба Они так забылись в любви, что любовь Их — Лицо Третье. Вот и мы забудем себя на небесах; вот и наша высшая радость не принадлежит нам. Незачем больше спрашивать: «Кем я буду на небе?» Может быть, правда нас не обрадует, даже огорчит — ровно в той мере, в какой мы далеки от истинной радости. Однако святым виднее, и они говорят нам:
«...если тот, кого ты любишь, как себя, наделен таким же благом, радость твоя удвоится, ибо ты радуешься и за себя, и за него. Если же их будет двое, или трое, или сколь угодно много, ты будешь радоваться с каждым (...). Поэтому в совершенной любви неисчислимых ангелов и святых, где каждый любит другого не меньше, чем себя, каждый радуется за каждого. Сердце наше едва ли вмещает и радость за нас самих; как же вместит оно столько великих радостей?»[137].
там, за радостью
Итак, мы забываем себя — но забываем и радость, ибо она указует не на себя самое, а на Бога. Поймать ее не легче, чем изловить ветер. Небесный вихрь сметает нас, уносит. Он не цель, а средство — «средство передвижения», колесница Илии (4 Цар 2:11).
Радость так хороша, что мы забываем все это и ставим ее целью. Льюис опровергает такое заблуждение, исходя из собственного опыта: «...можно подумать, что я хотел "восторгов", субъективных ощущений. Тут и поджидает роковая ошибка. "Восторг" возникает только в том случае, когда внимание наше и воля направлены на что-то другое. Это — отход производства. (...) Все образы, все ощущения быстро кажутся недостаточными, если мы примем их за саму радость. Они говорят нам: "Это не я! Я только напоминаю! Что ж я тебе напомнил?"»[138].
Радость — прикосновение Божьего перста, томимся же мы не по персту, а по Богу. Сказать это можно обо всех хороших вещах. Все они — такое прикосновение, и чего бы мы ни хотели, мы стремимся к Богу. А можно ли это сказать о вещах дурных?
Дурных вещей нет, есть дурные желания. Все «вещи» созданы Богом, а, значит, — хороши. Бога мы в них и желаем, так что даже дурные желания устремлены к Нему. Собственно, на свете и желать нечего, кроме отражений и образов Божьих. Зло не в том, что мы желаем «дурных вещей», а в том, что мы желаем меньших благ вместо больших, и для себя, эгоистично.
Желаем мы, в сущности, лишь одного, ибо все отражает Бога, а Бог — один, не только в том смысле, что других богов нет, но и в том, что Он един, целостен. То, что разное для нас, в Нем едино. Например, для нас различны истина и милость или сердце и разум, в Боге же истина и есть милость, милость — истина; знание и есть любовь, любовь — знание. У Бога, в отличие от нас, нет качеств, которые можно выделить, отделить от Него. Я остался бы собой, если бы не был высоким, «белым» или нестарым. Все это — прибавления, а не суть. В Боге ничего случайного нет, все в Нем — суть, все едино. Качества Его — то же, что Его сущность, а, значит, каждое из них — то же, что другие.
Из этой трудной и отвлеченной истины нетрудно сделать конкретный, практический вывод. Все хорошие вещи, к которым мы стремимся, в Боге не различны, а едины, как белый свет. Пройдя через призму пространства и времени, бесконечно единое Благо становится множеством благ. На самом же деле есть только одно, «единое на потребу» (Лк 10:42). Как освобождает повеление искать прежде всего
Царства Небесного — не потому, что все прочее «приложится нам» (Мф 6:33), а потому, что у нас лишь одна забота, все сведено к одному, как любовь в единобрачии! Мы свободны от всего на свете, от всего мира. Остается Бог, но свобода от Него — не свобода, а смерть.