Няня из Москвы

И за деток благодарит, уж так хорошо представила, слезки на глазках даже: "а рояль-то как же? не могу я вам рояль" и ножницами все так, стрыгет словно. Они законфузились, бумажники убрали, а она им по кусочку лисички: "ну, хоть это вам от меня на память как вы деткам помочь хотели, на грудь пришпилю". Они и не понимают, смеется или взаправду. Всем по хвостику и пришпилила, а они ей ручку поцеловали. И все у ней губка прыгает. Как бы, думаю, с ней плохо не было, затопает и начнет рыдать, шибко когда расстроится. И давай рассказывать, как старушка пошла сегодня на набережную, а ее два дурака-матроса тоже купить хотели, вместе с платком и с этой вот лисичкой, насилу от них отбилась. И опять нянь! Вытащали и давай вертеть. Со стыда я сгорела, чего это она меня на показ показывает, чисто вот цыган лошадь продает. Кричит им:

"Самая эта старушка, две копейки с платком за нее давали!"

Тут они поднялись все разом. А она вдогон им: "пожалуйста, не забывайте!" Больше уж они и не заявлялись. Да скоро и все корабли уплыли. Я уж чуяла плохо будет, садовник завеселел, большевики подходят. Ему телеграфист-зять все по секрету сказывал.

К Благовещенью было, груши уж зацвели. Ти-хо так, хорошо по вечерам, тепло, все окна у нас открыты. Сижу я на терасах, слушаю, как скворцы на груше у нас свистят. А Яков Матвеич, как из-под земли вырос, и шепчет мне:

"Дарь-Степановна, в Крым вошли завтра и у нас будут!"

Так у меня сердце и упало, бел-свет закрылся.

XXVIII

Стали мы мучку прятать. Садовник и то струхнул. А он жадный, вот он с мукой носился! в наши постели хотел насыпать, все уговаривал: "мы вами не брезговаем, простынькой накроем, и спите на нашей муке спокойно, у вас тело чистое, не пахнет". И смех, и грех. В винную бочку ссыпал и закопал, мука вся и провоняла. Ну, пришли, да очень-то себя не оказывали, боялись, взад не вошли бы добровольцы. Ждем, в город идти боимся, телеграфист все стращал заарестуют. И привел к нам начальника на постой дача у нас хорошая, все море видать. А сам с Агашкой опять наверх перебрался, на балконах сидеть. Ну, пришел начальник, ничего, годов двадцати пяти. Увидал Катичку и говорит:

"Я люблю образованных барышень, я сам образованный, учитель был".

Две комнаты забрал, с терасами, в бинок все глядел на море, корабли, боялся, не подплывут ли. А и видомто не видать: как все ограбили, и горюшка им мало. Обыски пошли, а к нам и не заявляются. Телеграфист все хвастал: я вас так защищаю! А Агашка все платье себе выпрашивала. Ну, дали ей, и шляпку старую, только защищайте. А постоялец то сала нам кусок, то сахарку даст. Все себя выставлял: я образованный, уважаю барышнев. А Катичка его насмех: по-аглиски скажет, а он не понимает, и в музыку не умеет, и ничего не умеет. Вбегает раз Катичка ко мне, губка у ней дрожит: "нянь-нянь, нахал подлость мне сказал, из комнаты не уходит!" Пошла я, а он сидит, ногти грызет. Стала ему выговаривать, а Катичка как топнет, "вон ступайте!" Он и говорит: "я человек образованный, а то бы вас надо наказать я хочу на вас пожениться, а не изнасиловать вас!" И пошел, серди-тый. Что нам делать? Раньше бы гордового кликнул, или к мировому бы подал, а тут сами они суды судят. И телеграфист намекать стал, вот бы барышня завертела товарища Якубенку, почет бы ей был! И садовничиха-дура все мне: "уговори барышню с ним пожить, он тогда всех нас в люди выведет, и ей дачу какую выберет, а эту мы за себя бы записали". Плюнула ей в глаза, а Якубенка проходу не дает: то ветчины, то рису, чего только разыщет.

Садовничиха и скажи: "с карасинщиком пожила и дачу какую заслужила, а бедных гнушаетесь сколько бы всем добра-то сделала!" Уж я и отпе-ла ей: слово одно сказала на голову им и вышло, согрешила я, грешница: "ох, говорю, смотри уж покарает вас Господь за жадность вашу!" И что бы вы думали, барыня! Поехал садовник за Кострому, землю записать за себя в деревне. Я еще отговаривала, а он жадный, поеду и поеду, скоро обернусь. Так без мужчины и остались. Утром уехал, а к вечеру его назад привезли, на горе ему ногу прострелили. Покуда подобрали, он на земле все валялся, в грязи. Через два дни помер. Натянулся, как на струне, и всего его скрючило, кости даже трещали, жилы все лопались, так ломало, тугой и помер, от грязи заразился. Зарился земли бы побольше, от земли и помер.

Только схоронили, Якубенка опять выходите замуж за меня. Она и скажи:

"Я сирота, а бабушка моя вовсе дура, а мне надо посоветоваться. Есть у меня в Москве дядя" и такого человека назвала, не помню уж, как вскочит Якубенка! важного ихнего назвала, надоумил ее Господь, "поеду-посоветуюсь, бумагу мне изготовьте".

Он нам сразу выдал, перепугался. А она больной притворилась, не может ехать. И приходит к нам матрос и еще один, вредный, рыло страшенное. Поглядели-пошарили пистолет и нашли, карасинщик какой забросил. Вредный и говорит: "я вас зарестую, к вам офицера ходили, враг вы наш". Катичка накричала на него, матрос даже похвалил: "разговорчивая барышня, таких нам надо". А вредный безобразить стал: "может, офицера по другому делу к вам ходили?" Она как топнет "не сметь меня оскорблять!" А тот "а, храбрая вы птица, таких в клетку надо сажать!" Она ему "попробуйте!" А тут и входит Якубенка, прогнал тех: "я, говорит, вас в обиду не дам". А это он нарочно тех подослал, власть свою чтобы доказать. А она смекнула, давайте перо-бумагу, телеграмму дяденьке пошлю, как меня тут обижают! Он, было, замялся, а она "нет, я уж лучше сама поеду, вот поправлюсь". И стал он у ней по ниточке ходить. И про карасинщика ему все известно. Говорит раз: "я трудовой, за любовь дачами не могу платить, а чего добуду всегда принесу". Ну, что с дурака-то взять! Приносит ей часики золотые, на руку. Она ему "где достали, добы-ли?" "На войне, говорит, отвоевал". Она его даже пожалела: "какой, говорит, вы добрый". Совести-то они не знают Вон матрос с вредным приходил, он на Пасху, видала я, свечки у заутрени ставил!

так он, глупый я ему говорю "берите и меня с барышней, одну ее не отпущу, совести коль у вас нет" а он "эх, мамаша мне тоже про совесть все лямкала надоела! со-весть из этого товару сапог не справишь, а дала бы мне лучше кожи на подметки!" Так и жили, как на огне. Я с Катичкой в одной комнате спала, припиралась. А Якубенка все по ночам кричал, дверь свою даже прострелил. А это его черти мучили. А дни пустые такие, только и думушки, да когда же перемен будет! А Якубенка проходу не дает: встанет перед Катичкой и скажет: "для вас весь свет переверну не пожалею, любого могу убить!" И глаза страшные, му-утные, чисто у бешеной собаки. Только и молилась: Господи, пронеси!..

Праздник они затеяли, и стал он к Катичке приставать:

"Вы знаменитая артистка, езжайте на коляске, красную шапочку наденьте, и пику в руку возьмите, у вас лицо выдающее!"

Она не согласилась. Якубенка и говорит: "гнушаетесь нами, хоть на праздник поглядеть придите". Пошли с ней. Ребятишек с флагами прогнали, а потом рыбаки сети волокли, а за ними лодка на колесах, а там садовники с мотыгами, бутылку бумажную несли, ни к чему, а после коляска ехала, а на ней такая-то оторва-девка в красном колпаке; пикой все на народ пыряла, актерка одйа, гулящая. Она потом, добровольцы пришли, в кокошнике ехала, в сарафане, Россию представляла. Глядим, а к нам и подскочил турка, в красной шапочке, с кисточкой. Без рубахи, грудь красная, мохнатая, парусиновые штаны болтаются, на ногах дощечки. Коверкается, чисто обезьяна страшная, орет: "Катерина Костинтиновна, вы ли это?!" Так я и обомлела: самый он! Да энтот, бес-то обсосаный, бил-то его покойный барин. Большевик и большевик расхлестанный. Ломается, чисто пьяный: "приехал дворец выбрать, артистам отдыхать, теперь уж не пущу вас, в Москву увезу!" Катичка еще его спросила, чего он такой грязный, раздерганный. А он, чисто мастеровой, мелет мы все рабочие теперь, товарищи, полная слобода Катичку потащил, штаны подергивает, ноги задирает, похабничает, стыд глядеть.

И повадился к нам, до зари сидит и все любезничает: "сама судьба нас связала, небесная вы красота!" А Катичка сурьезная такая подивилась я на нее, какая стала: "как вы постарели, плешивый стали, и ногти грязные" И раньше-то неказист был, а теперь и совсем стал дохлый. А она уж всего повидала, уж не девчонка, уважения-то к нему и нет. Пристал в гости чтобы к нему, на дачу такую-то. А она и говорит: "это же дача генерала Коврова, как же вы в чужую дачу влезли?" А тот гогочет: "это, говорит, была генералова, а теперь моя стала, мы все ломаем!" Стыд потерял. Вихлялся-вихлялся, как она крикнет: "вы с ума сошли!" Я и вышла к ним со щеткой, пол подметала. Она мне "он меня обнимать вздумал!" Я ему и сказала: "барина нет, а то бы он вас перчаткой выгнал!" смелости набралась. И она словами закидала. А тут и приходит Якубенка: "что вы так расшумелись?" А Катичка ему "садитесь, милый Якубенка", он так и растаял. А она бесу: "Якубенка приличней вас, он голову свою подставлял, а вы только примазываетесь", истинный Бог! "Завтра добровольцы придут, вы и перед ними будете плясать". Бес губы все кривил, и говорит: "о, какая вы стали, теперь вы уж настоящая же-нщина!" и на Якубенку подмигивает, бесстыжий. Катичка так и вспыхнула, огонь-порох! "Слышите, Якубенка, он в чужую дачу залез и меня в гости зовет еще". А тот "нам наплевать, только бы нам служили".