Няня из Москвы

"Господи то все в России нашей жили, на солнышке а вот, в черную яму опустили доверте-ли!.."

И в мешок головой уткнулся. И я ничего не вижу, застлало все что уж и вспоминать.

XXXVIII

Да как же не горевать-то, барыня собака и та к дому привыкает, на чужом месте скучит, а человеку? Перво пришибло словно, а как очухалась, сразу и поняла, не видать мне родной землицы! А вот Старичокповар в мешочках стал разбираться. В дыре-то у нас темно, он и шарит-елозит, охает. "Что вы, говорю, батюшка, ай чего потеряли?" А он "слава те, Господи, как же я напугался!" и показывает кожаный кошель. Подумала золото-серебро, пожалуй. А это землица, с собой везет! "Помру на чужой стороне, меня и посыпют родной землицей, а своей будто и схоронюсь". Как сказал про землицу, так меня в сердце вот не видать мне родимой нашей! Гляжу на Катичку платочек она кусает. Да нет, барыня сердцем чую, не достучит. Строгие капли пью. Доктор в Америке мне: "ти-хо, говорит, стучится".

Ну, ехали мы У каждого горе, а надо всеми одна беда. Из вышних какие, им и каютки а кто пониже тому полише. Да там не один был, этот вот яма-то наша? да, трюм а под нами еще была дыра, самая преисподня. И детишки кричат оттуда, и духотищей с души воротит. Ше-эсть тыщ народу корабль забрал, сказать немыслимо. Проповедь какую батюшка говорил "глядите, говорит, куда попали в самую преисподню! и нету у нас звания дукумента, а есть один дукумент грехописание!.." И казаки были, и калмыки два ихних старика-калмыка, рядом с нами валялись, икали все и офицера больные, и хохлы были, хлебороды всякого было звания. И всенощную под нами пели, вот я плакала! "Вышних Богу" запели, барышнев голоски слышно, из теми-то оттуда, из дыры, будто ангелы жалются: "Го-споди, Боже наш Го-споди, Царь Небесный" до слез.

И всех позаписали. Стали говорить: про занятие дознаются это уж чего-нибудь с нами сделают, к арапам, может, отправят, золото копать. Они все так, с людоедами своими, кнутьями даже бьют! знающие говорили: и нас за людоедов посчитают. Сироты, некому за нас вступиться: небо над нами, вода под нами, только и всего. Правда, не все заграничные такие. Сербушки вон пенсию нашим калекам положили, ихний царь так и указал: "всех под крыло соберу-угрею". Помощник ходил-записывал, Катичке и посмейся: завезем вас на пустые земли к людоедам. Она и сказала: не до шуток нам. Очень на нее антересовался, бутенброты присылал, и шиколату, в каюту все предлагал, да она забоялась: меня он не пригласил.

XXXIX

Стращали-стращали, а что и взаправду вышло. В работу нас не взяли, а пустили на острова, под строгой глаз. Да сколько у берега качались-маялись. А войска наша, вот натерне-лись, Васенька нам рассказывал! Сколько-то тыщ казаков к большевикам отправили, совесть потеряли на муку смертную, хлебушка жалко стало. А ведь придет время, барыня, золотыми словами про все пропишут, от кого мы чего видали.

У берега и качались. У нас в яме троих закачало, померли. Чего не забуду, барыня офицерик тот, на костылях, неподалечку от нас на полу сидел, коленки так обхватил, лежать уж не мог, сердце не дозволяло. И говорит он другому офицерику-калеке: "вот пистолет, у немца отбил сил нет, застрели меня". Отняли у него пистолет и батюшку позвали, разговорить. А у него рана была, под самое под сердце, с немецкой пули. Ну, подумайте: пуля у него такая, и такое случилось с нами, у здорового сердце заболит. Дала я ему лепешечку, приласкала. А Катичка отлучилась, как на грех. На лепешечку смотрит, слезы на нее капают, да так вот а-ах! испугался будто, за сердце так, и повалился на спину, не дыхнул. Закрыли ему глаза, батюшка молитву прочитал, накрыли мы его шинелькой доктор сразу пришел, руку пощупал, матросы его и унесли. И все стали ужашаться. На что уж калмыки, вовсе степные-неправославные, а и те глоткой так все ыи, ыи, икали, будто заплакали. Которые говорили: и без флагу, чисто собаку потащили, а он с немцами воевал. Катичка прибегает, сама не своя, видала сверху, как его на берег свозили. Вот тут мне страшно стало: не дай, Господи, в неподобный час помереть!.. Помощник пришел, велел щетками протереть. Катичка ему и отпела: чисто с собаками обходитесь, а еще со-юзники! Ни слова не сказал, только как свекла сделался, уж ему стыдно стало.

Калмыкстарик платьице у ней поцеловал, за правду что заступилась. Тоже человек, калмык-то.

Проветривали все нас, заразу. Все приели, стал народ голодать. А сверху сказывали: дух какой на кухнях, говядину все жарют, и котлеты-биштексы, а у матросов борщ ложкой не промешать и быков подвозят, и барашков, а сыр колесами прямо катят, от духу не устоять. Старик-калмык, тощий-тощий, и говорит-икает: "бабушек, помирай моя, помирай твоя". Легли оба набочок, глаза завели стали помирать. А у них сынки на военном корабле плыли, казаки. Ну, отходили мы старичков, помог Господь прокормили.

Дозволило начальство подъезжать на лодках. Греки, турки, азияты всего навезли: и хлеб белый, и колбаска, и Хлебцем манят, сарди-нками, "пиджак, бараслет давай!" А на них сверху глядят, голодные. Часы, порсигары, цепочки на веревочках опускали, а им хлебецдругой, вытаскивай. Которые и смеялись, с горя: "во, рыбу-то заграничную как ловим!" Офицера все шинельки променяли, нечем покрыться стало. Женщины обручальные кольца опускали, со слезами. Плюют сверху на иродов, а им с гуся вода, давай только. В два дня весь наш корабль обчистили. Казак один сорвал с себя крест, "на, кричит, иуда, продаю душу, давай пару папиросок!" Батюшка увидал, "да что ты делаешь-то, дурной?! да ты ирода того хуже, Христа на папироску меняешь!" Снял обручальное кольцо, сменял на коробку папиросок, стал раздавать отчаянным.

Да разве всего расскажешь. А то слух дошел войску нашу на голые камни вывезли, проволокой замотали, и хлеба не дают. Уж наше начальство устыдило: Бога побойтесь, все добро с пароходов себе забрали, и мы союзные вам были!..

А как нам вылезать, попечительши пришли, безначальных девушек в приют звать: все вам, только Евангелие читайте. Набрали пять барышень, увезли. И что же, барыня, потом узналось: паскуды оказались, фальшивую бумагу начальству показали, а сами барышнев в такие дома! Хватились, а паскуды на корабле уплыли.

XL

Стали нас выпускать, на зорьке было. Глядим, а на море, чисто на облаках, башенки белые стоят, колоколенки словно наши, Костинтинополь в тумане светится. А это мечети ихние, с месяцами все. Поглядела заплакала.

На разные острова нас вывели. Нас на хороший определили, и церковка там была, грецкая. Отвели дом, сарай вроде, мангалы мы все грели, жаровенки, а то зима там лю-тая, не дай Бог. А как же, и досмотр был, ихний капитан доглядывал, мы его ежом звали, такой-то ненавистный. На общий котел давалось, жалости достойно. Месяц протомились, и приезжает вдруг к нам полковник, главный их левизор трубку он все курил. Разговорился с Катичкой очень расположился: "давно, говорит, про вас слышу, как вы моих офицерей отчитали вы достойная барышня, как наша англичанская". Высокойголенастый, лет уж за сорок, а такой молодец. К нам в комнатку зашел-посидел, будто знакомый. И велел в Костинтинополь ездить, купить чего. И вдруг нам цельную корзину привезли гостинцев, от полковника того, к Рождеству. А на Крещенье получает Катичка золотую бумагу, пожаловать на бал: приедет адъютант, заберет. А она умная, поеду, говорит, чего, может, и схлопочу. С букетом воротилась. Сам полковник, говорит, все танцы с ней танцевал. Она про Васеньку и закинула, где он. Недели не прошло, опять к нам, досматривать. И дает Катичке бумажку, про Васеньку. И спрашивает, "как вам полковник Коров приходится?" коровой его назвал. А она прикинула, у-мная ведь она! "это мой дяденька", сказала. Обещал с острова нас спустить.

И влюбился он в Катичку. Отвезли нас на корабле, такой почет нам. А он холостой. Объяснил Катичке про себя, какое у него в Англии именье-дворец, сразу она и поняла влюбился и влюбился. А с Васенькой уж снеслась, и письмо от него пришло. Она и скажи полковнику: "не дяденька мне полковник, а знакомый". Так это посмотрел сказал: "русские женщины самые коварные, но я всегда готов вам услужить". Благородней нельзя сказать. А его к ихнему королю позвали, руку целовать, на два месяца он уехал, награды себе ждал. Она ему письмецо дала, мисе-Кислой. Адресок мы забыли, а он большой человек, все ходы ему известны, он и обещал дознаться. Такие нам чудеса были от него с него славато наша и пошла.