Няня из Москвы

XLI

В гостиничке комнатку мы сняли, лисий салоп продала я. Васенька и приходит, одни-то кости. Тиф у него был, а он с англичанами говорить мог, они его и приняли в больницу. Комнатку снял неподалечку, вместе гулять ходили. Вот он как-то и говорит: "Поеду в Париж, дядю разыщу и пришлю вам" Без чего не пускают-то никуда? Вот-вот, ви-зу пришлю. Она ему "хорошо, пришлите и приказ надо исполнить, письмо передать". Он стал говорить адреса нет, а то бы по почте, а волю покойницы исполнить надо. Она ему "да, надо приказания исполнять". Стал ее молить "не мучайте меня, я много мучился, ближе вас у меня никого". Она его пожалела, он ей ручки целовать стал. Долго они шептались. Как она вско-чит!.. "уходи, уходи!" будто чего-то испугалась. Он ее прогулять хотел, а уж ночь глухая, она и не согласилась, "уходи, уходи", так все. Пошел, она ему "дай мне письмо!" Гляжу, а я задремала-притаилась, вынул он из бумажника письмо, с печатями. Вот она рассердилась!..

"А, всегда у сердца, драгоценность берегете?" Он даже за грудь схватился, "что ты со мной, Катя, делаешь?!" в голос крикнул. А она ему "приди завтра, я тебе все скажу можно оставить драгоценность?" Только он за дверь, она письмо на стол кинула и давай по клетке нашей ходить, пальцы крутить. Подойдет, поворочает письмо бросит. Не стерпела я, и говорю: "а ты прочитай, и дело с концом". Она мне "никогда я не распечатаю!" "Так и будешь, говорю, себя дражнить? Лучше уж все узнать, Бог простит". "Что все?!" она-то мне. И затрясла кулачками: "дура, ничего не понимаешь! он тогда в меня плюнет! гадина жизнь нашу отравила!" прокляла ее, покойницу. Всю ночь не спала. Подержит письмо швырнет. Совсем схватила, вот разорвет за руки меня, исказилась:

"Спрячь, не давай мне себя погублю!.." Чисто вот барыня-покойница. Стала я ее утишать, взяла письмо. И письмо какое-то нечистое, как свинец у меня в руках, злом полно. Сунула под тюфяк, она за руку меня "дай, не могу я!" Я ей два раза отдавала. Будто мы чумовые, с этим письмом крутились, до самого до его прихода. Ра-но пришел, лица на нем нет. Увидала его, как крикнет, "а, боялся, все узнаю? Не спал?., берите вашу святыню, целехонька!" Он так и ахнул. Бросился к ней, ножки целовать стал, меня не постеснялся. А она стоит, за голову схватилась. А я не пойму и не пойму, чего это они мудруют. Она и говорит-шепчет: "рад, что поверила тебе? или что всего знать не буду?" Он говорит сейчас распечатай! Они и поцеловались. И порешили: Васенька в Париж поедет, визу нам выправить. Денег навязывал, она не взяла. Он мне и всучил, две бумажки аглиские, сам безо всего поехал. Его в кочегары взяли на корабль, уголь швырять. Машинист за ихнего солдата его признал, по разговору. Сиротами и остались.

XLII

Неделя прошла письмо от Васеньки: высадили его на остров. А вот, начальство стало глядеть бумаги, а он русский полковник, правов и нет на ихнюю землю ехать, его и высадили, Корчики называется, остров-то. А место дикое, горы да леса. "Не тревожьтесь, говорит, я тут бревна с гор скатывать нанялся, два месяца прослужу мне права выдадут, в Париж могу смело ехать". А нужда и нас стала донимать. Чем нам жить? Кто папиросками занялся, кто пирожки продает, военный один умных мышей показывал и стала Катичка места искать, колечко продала. А из барака мы выбрались, обокрала цыганка нас. А как же, из гостинички в барак мы опустились, а потом на чердачке сняли. Старик-турка за дворника был, на порожке все туфли шил. По-нашему сказать мог, старинный солдат был. К нам немка и приценилась. Бесихой такой рассыпалась, генеральшей в Москве, говорит, была, а тут кофейную держит. Стала говорить жалко мне вас, идите ко мне песни петь, у меня грекбогач делом орудует, он вас золотом засыпит. Затащила и затащила, поглядеть. Страшенный грек, грязный, морда пузырь живой, а пальцев и не видать, в брилиянтах все. Заугощали нас, грек деньги Катичке за ворот совал, в хор все упрашивал. Пришли домой, а наш турка и говорит: "бабушек, береги барышню, плохой немка!" А знакомый офицер справки навел, это, говорит, притон развратный. Армянин тоже звал, а у него чумный табак курили. Куда ни подайся яма.

А тут и Пасха наша. А какая нам Пасха в турецком месте да еще на ветру. Страстная подошла, пошли в нашу церковь, в казенный дом. А Васенька все на горе сидит, бревна скатывает. Выходим со двора автомобиль, а в нем барин, спрашивает у турка, турок на нас и показал. Он к нам: "вы не миса-Катя?" Назвали мы себя. Он и дает письмо, и покатил. Распечатали, а никакого письма, аглицкие деньги, две бумажки. Ничего мы не поняли, откуда нам сто рублей. Пришли из церквы, а мальчишка и подает письмо, от мисы-Кислой, дилехтор послал из банка. Тут и узнали, от нее деньги. Она у графов живет, и у них всебанки знакомы, она и написала дилехтору, господа сказали. Сам дилехтор нас разыскал, вот какие господато ее были. У них несметные милиены по всему свету А погодите, что вышло-то нам эти милиены сами в руки давались, только Господь отвел.

Поговели мы, пасочку я купила, и куличик, греки торговали: нашей тоже они веры, греки-то. И опостылил нам Костинтинополь этот. Катичка вся издергалась, Васенька на горе сидит, бревна катает, скорей ехатьвызволять а мы чисто как в мышеловке. А город тот греки отвоевали, а у них англичаны отобрали, себе под флаг. Они и шумели, греки-то. Ватагами ходят, с протуваров сшибают, и туркам житья не стало. Греково войско за море погнало турков, в самую эту насупротив была? Вот-вот, Азия самая. А их оттеда турки назад погнали. Греки и зашумели. На самый на первый день Пасхи и случилось, расскажу вам.

Там лестница ши-рокая-каменная, конца не видно. На лестнице нам старичок-полковничек попался, на нашу церкву сбирал. Это раньше он нам попался, с картоночкой на ветру стоял, один глаз выбит. Ну, пошли мы главный собор глядеть, а он по-ихнему уж зовется, ме-четь. Нас турки и не допустили: сами обедню служим, после приходите. Стоим-глядим, а на кумполе креста уж нету, а месяц золотой, месяцу они молятся. И старичок тут, на церкву-то сбирал, и картоночка на груди Николе-Угоднику на храм. Положила я ихнюю копеечку, он меня и признал. А я в тальме этой, стекляруском обшита, и в шали шерстяной он и признал меня:

"И ты, горевая, с нами! И тебя закрутило, горевая! и заплакал. Все потеряли, говорит, пропала наша Россия-матушка. Кончили бы войну, наш бы собор был, и крест бы на нем сиял, и гордовые бы наши тут стояли, не было бы такого безобразия".

И еще наши тут, на собор глядели. А греки шумят: ихний это собор будет! А старичок и крикни: "время придет наш будет!" А греки на него: "наш! всех победим, со всех денежки стребуем!" И казаки наши тут подошли. А старичок все кричит: "не быть тут грекам, придет наша Пасха!" Чумазый за ворот его и схвати, и поволок от собора, не смей на церкву сбирать. Казаки как по-чали их лупить, по-гнали. А тут аглицкие жандармы наскакали, плетками разгонять. Казак одного за ногу и стащил, всех и поволокли в участок, и нас с Катичкой, за свидетелей. А казаки маленько выпимши, и смеются: "вот-дак увидали турецкую пасху, спра-вили!"

XLIII

И поглядите, барыня, чего вышло! Казак с нами за свидетеля сидел, приятный такой лицом. И говорит Катичке: "ах, барышня на Лушу мою похожи как! Такая же барышня и у меня росла, дочка". С офицером-казачонком сбежала, и где теперь неизвестно. Разыскивал ее все. И присоветовал нам в "Золотую Клетку" поступить: самый, говорит, благородный ресторан, графыни да княгини чашечки подают, а он сашлыки на ноже подносит. Катичку и устроил. А меня к туркам, говорила-то я вам. И Катичку от пьяных оберегал, одного чуть не запорол, ножом тем. Кутящие, известно, всего наслушаешься. И все богачи, товарами торговали, ну и ломались, выражались. А Катичка строгая, поглядит каждый пьяница отлетит. Все ее недотрогой звали. А хозяин грек был. Вот и говорит ей грек: "один человек про вас дознается, сыщик вы худого чего не сделали?" Затревожилась она. А он две недели все дознавался. Сел раз за ее столик и неволит пригубьте со мной. Она отказалась непьющая. Ушел, а на столике бралиянтовое кольцо! Она его и окликнула, взял кольцо. Выходит пытал ее. И турка наш говорил ей: какой-то все про вас справляется, какого поведения. И пропал, сыщик-то. И приходит вскорости в ресторан важный такой старик, с золотой набалдашиной, англичанин, вроде как граф. Ничего не заказывает, сидит глядит. А им известно: несметный богач, на своем корабле приехал. Опять приходит, за Катичкин столик сел, содовой воды потребовал.