Няня из Москвы

Сидит-попивает, на Катичку глядит-наблюдает, и спрашивает: кто вы такая, да как сюды попали? Она ему докладывает по ихнему языку, лучше сказать нельзя. Красавица, а он старый старик, ему и приятно разговаривать. Завтра опять приходит, опять содовой воды. Богатыйразбогатый, а не расходуется. Грек и говорит Катичке: "растревожьте старичка на расход, вам от меня хорошая польза будет".

Заявляется опять обед заказал, лучше нельзя. Рюмочку дорогого вина выпил, и Катичке: поддержите конпанию. Сразу ей тут вдомек, чего добивается, короткой ноги. А грек ей мигает растревожьте! А она извините, я сказать сумела. Он и говорит вдруг:

"Простите меня, графыня" по фамилии назвал! Она ему "извините, я не графыня" а он свое: "не укрывайтесь, я досконально знаю, что вы высокого роду графыня и вот вам письмецо".

И подает из бумажника хорошее письмо. Отошла почитать, видит мисино письмо, от Кислой нашей. Воротилась, а старика и нет, на стол белую бумажку выклал, сразу ей капитал очистился. Все барышни "ах, счастье какое, влюбился в вас, свой у него корабль!" то-се. И грек прибежал, "ловите счастье, растрясите старичка и меня не забудьте!" А у них случаи бывали: за богачей и замуж вылетали, и так, в беззаконный брак, на подержание, карактер как дозволяет. Жизнь душу-то запутала. А он несме-тный богач, и автомобиль свой, с корабля спущен, вон какой. Показала им письмо, а они "это он глаза отводит, смотрите, не промахнитесь". А миса у этого старика жила, у графа, с дочкой для конпании, а она померла, они с супругой и поехали горе размыкать, вот и приехали. А она старику все про нас и в какой мы нужде, и бо-знать чего наплела, чуть мы не выше графов. А Катичка графова тоже роду, по мамочке Ну, может, и маленькие графы, вы-то как говорите, а в коронах ходили у них и носовые платки в коронах вышиты Ну, известно, верно вы говорите, каждый может себе корону вышить, да у них гусь в коронах летел, грамотка-то была, и в золотых книгах писаны, этого простой какой человек не может. И такие, говорит, лкьди ежели пондравитесь, они вас, прямо, озолотят.

На другой день опять заходит. Покушал, "хочу, говорит, на автомобиле вас покатать". Понятно, заопасалась: ну, завезет куда? старик-старик, а другой старик молодого хуже. Сразу понял, и говорит: "не опасайтесь, я вам в дедушку гожусь, и мне надо с вами говорить сурьезно". Поглядел грустно "на дочку, говорит, вы на мою похожи!" Ну, согласилась. А барышни ей строчат: "у него дворцы по всему свету!" А то завистовали стращали: "он женатый, старуха у него на корабле безногая, требуйте обеспеченье зараньше". А грек свое: "не слушайте никого, ловите счастье, мы с вами тогда еще ресторан откроем".

Ну, по городу ее покатал, поговорили. Вынул бумажник, тыщу рублей бумажку и подает: "бедным вашим раздайте!" И еще: "моя супруга желает вас самолично видеть, поедемте сейчас на корабль". Она перепугалась: завезет на воду уж не вырвешься, гордового не крикнешь. Она и говорит: никуда без няни не хожу. Похвалил: скромная вы, дайте Mtae ваш партрет, супруге показать. Завез ее домой, дала ему партрет. И уговорились завтра на корабль ехать, меня прихватить.

Ну, приоделись мы. Она черное платьице надела, сиротка и сиротка. Взяла меня от турков на часок, и я прибралась, парадную шаль надела, и наколочку она мне, кружевную, прилично так. Познакомила нас со стариком. Старик лучше и не сыскать: фасонистый такой, сразу видать старинного роду граф. Он за нами в ресторан автомобиль подал. Уж так все завистовали!.. Грек старика под ручку подсаживает, а по морде-то видно, будто нас продает. А я молилась все. Ну, чисто в сказках

Уж и не помню, как мы на белый корабль взошли.

Лакеи нас встречают, в чулка-ax, в синих куртках, пуговицы золотые. Кланяются нам низко-низко, подручку меня прихватили, а ее сам граф выводил, такая нам честь была. И все цветы-букеты, и повели по коврам в парадные покои. Гляжу сидит на креслах барыня, зубастая, в шелку вся, седая-завитая, и с костылем румяная, важная, и так вот в золотое стеклышко на нас, стро-го!.. Катичка ей присела, ручку поцеловала, ну, самая что ни есть хорошо-воспитанная. А я, издали, ни-зко ей поклонилась стеклышком мне махнула, на кресла велела сесть. Страху я набралась, будто царица на меня смотрит. Ну, по-ихнему они поговорили, хорошо так. Катичка ни разочка не запнулась. Шикалат с пряниками пили, а потом нам корабль показывали, ума решишься, какое же богатство. А барыня то на партретик поглядит, дочкин, на столике у ней, хорошенькая такая, зубастенькая только, то на Катичку на мою. И все ее так "дитя моя", Катичка говорила. Будто это у нас смотрины. А на другой день граф, его сиятельство, в ресторан приходит и говорит: "желаем мы с супругой в дочки принять достойную барышню-сироту, и вы нам по сердцу, поедемте с нами по морям, и потом вы скажете, можете стать нам за дочку?" Как с неба на нас упало. А она к Васеньке все рвалась, ну, как ей ехать! Поблагодарила, дозвольте, говорит, подумать. Ну, старик ей "мы через месяц воротимся, и будем на дачах жить тут, вы нас узнаете досконально".

Уехали они. Стали мы гадать, как нам быть. И счастье такое выпадает, и страшно-то: от себя, будто надо отказаться, по их писаться, веру ихнюю принимать! А в ресторане так все и ахнули. Одни советуют нипочем не отказывайтесь, милиены в руки сами даются, а другие завистуют "разные бывают дочки!" А грек меня от турков сразу забрал и к посуде поставил, хорошее жалованье положил. А тут от Васеньки письмо: к Парижу подъезжает, скоро нас выпишет. А тыщу рублей, граф-то дал, Катичка нашим бедным всю раздала: святые деньги-то. Ждем вот воротятся, решать надо. А они и не воротились сном пришло сном и вышло. А вот

Двух недель не прошло, бежит грек, весь перекосился, как сатана, газетку сует визжит: "а, шайтан пропало наше счастье!" И что же, барыня, думаете ихний корабль на ми-ну наскочил! с войны на цепи сидела-плавала сорвалась! Порохом его и разорвало. С другого корабля видали, сразу они потопли, как камушек. Только скамейка выплыла. И уж плакала Катичка!.. Да не капиталов жалко, а лю-ди-то какие так нас и осветили в Костинтинополе этом страшном, будто они самые родные. Добрые-то все, родные А было нам это в искушение. Ну, согласись мы тогда поехать! Будто заман: от себя словно отказаться, а это грех. Вон, приписываются теперь, из корысти, разве годится так? Все одно, что от бедной матери отказаться, на чужуюбогатую променять. Грек тут же меня в судомойки, и на Катичку стал кричать. А тут самое страшное и началось.

XLIV

Стали мы с Катичкой в Париж этот собираться. Что такой за Париж, и знать не знала будто большая ярмонка, веселятся там. В ресторане у нас, в Костинтинополе, все барышни говорили так: "поедешь в Париж сразу угоришь!" Очень хотелось всем. И Катичка все радовалась:

"Думала ты, няничка, когда в Париж попадешь! Раньше только богачи ездили туда, а вот и ты, тульская, в этот Париж-угоришь прикатишь. Как умные-то люди сделали!"

А это на мои слова все она: я про умных все говорила, сделали-то чего. То у себя жили тихо-мирно, а вот и заграничными стали, по Парижам катаемся. Мамочка ее все по Парижам ездила, радовалась приедет, и не нахвалится, в загранице как хорошо! Все вы-кают, образованные какие, и в шляпках ходят, и бедных нет у нас бы так-то! Ну, вот и стали мы заграничные.

Ну, хоть в Париж поедем, все, может, лучше, чем в Костинтинополе этом оглашенном. Думалось так, приедем в Париж, Василь Никандрыч на вокзале нас встретит, и квартира нам готовая, у дяденьки у его поженятся они, Господь даст, жизнь поспокойней будет. У дяденьки богатство будто несметное, дача-дворец в Ницах, на теплом море он какие капиталы каждый год получал, с углю-то! Уголь они копали с Васенькиным папашенькой покойным, и все у них пополам с братцем было, и именья какие, и дома в Москве каждый год половину ему и высылали в заграницу, прорву деньжищ какую, не сосчитать. А он сроду холостой был, не мот какой, а только книжки все покупал-читал до потолка книжек у него было, Васенька говорил. И годов более двадцати в Париже все жил обиделся чего-то, с родины и уехал. Уехать он уехал, а денежки ему подавай.