Страница 34 из 42
Как спать ложиться, он все комнаты обойдет, и у него порошки курительные, духом их выгоняет, куревом. А то начнет в дудочку дудеть, она и вылеза-ет на дудочку, не может удержаться, страшно ей, что ли, делается. Он ее сейчас такими щипцами цоп! в жаровню прямо. Так там и зашипит, зло-то ее все а она жар кусает, глядеть жуть. А то к нам старик ихний приходил, "змеиный царь" называется змей при нас затоварил-мурлыкал и все змеи как палки делались. Он их за хвост прямо, чисто сучья какие соберет, чисто закостенеют! Святой, по-ихнему. Пять лошадок было для Катички, и при каждой лошадке молодой мальчишка, голый, а в сапогах, и стыдное место у него кисточками завешано, стыда у них нет на это. Да что с людоедов спрашивать И еще с ней две барышни-англичанки, мисы дочки чиновников при Гарте, очень воспитанные, все они и гуляли вместе.
Вот и повез нас Гарт в дремучие леса, на край света, ихние церквы показывать, старинные, выше наших. И людоеды, а и у них Бог есть а идолы-то наши вон все церквы у нас позакрывали. И лестницы широкиеширокие, идешь-идешь, а внутри ихний бог сидит, идол каменный, на пупок на свой глядит и все цветы кладут, монахи ихние, в белых балахонах. Там не крестятся, а столбы крутят: кто больше накрутит, тот и угодит идолу. Всего-то-всего видали. И вот тут-то мы и повидали обезьянов, в самое наше Рождество. Будто это нам в какое указание: вот, дескать, и глядите: то у нас "возсия мирови свет разума" пели в церкви, и благовест какой был, и вы люди господни были, а вот вам за грехи ваши идол сидит, на пупок на свой глядит, и обезьяны вам поют-воют, и солнце палит заместо хорошего морозу индейское Рождество вам! Ну, как все равно в наказание, для испытания. И обезьяны на людей похожи, а зверюги, образ-то Божий потеряли. Ну, будто что намекает: так вот и вы можете потерять. И верно, барыня сколько же народу образ-то Божий потеряло, в России нашей другие хуже самых поганых людоедов стали. Правду скажу вам, я там от людоедов худого слова не не слыхала. Один ихний людоед, в лавочке торговал как пойдешь мимо лавочки, он вот так руки на живот приложит и мне поклон!
И пряник мне раз подарил, денег не взял при Катичке бабушкой назвал: "ты, говорит, хорошая бабушка, очень с лица приятная, на мамашу на мою похожа!" И они понимают хорошее обращение. А меня капитан морской, как мы в Костинтинополь приехали, сироты за ворот ухватил! Есть и из людоедов хорошие, и одежи не носят, а А капитан морской тот с золотыми тесемками был, самый заграничный. Хуже обезьянов образ Божий кто потерял. Всего, барыня, повидала.
Приезжаем в самое глухое место, где обезьяны водятся, в царство в ихнее, в обезьяново. Глядим по деревам сигают, не боятся. Да палками в нас оттуда, да вроде как яблоками, шишками. Нам еще человек крикнул, "головы берегите!" Гарт пальцем сделал четыр "солдата к Катичке, балдахин над ней подняли, поберечь. А она ах, хорошо! Милые какие обезьянки! А те визжат, орехами паляют. Приехали в пусто место и ночь. Те-о-мная-растемная. Ну, стали мы на ночлег только навес стоит, и стен нет. Кровати нам разложили, огни зажгли, а кругом стра-жа, места там строгие, не дай Бог. А эти обезьяны свадьбу, что ли, свою справляли. Солдаты нам говорят свадьба у них теперь. Набралось их на деревах видимо-невидимо, крик, визг, будто нечистая сила поднялась. А подальше тигры ходили, за обезьянами трафились, рыкали страшней страшного, а близко боялись подступиться, стража у нас с ружьями. И слоны там дикие водятся еще. То ученые есть слоны, городские, бревна таскают, видала я и князей ихних возят. А тут дикие самые слоны, глухие. Их только не тревожить, а то они добрые, тамошние люди говорили. Вот, поужинали мы, легли спать А огневые мухи еще там, так и сигают под навесом, ну, чисто искры: пожару я все боялась, не привыкла. Только глаза завела, бац! бац! стрельба пошла. А это солдат в обезьяну выстрелил. Да она на дерево взвилась, в руку он ей поранил, и кровь на рогожке мы видали. А вот что было.
Мы еще за ужином видали: сидит обезьяна на суку, совсем близко, сидит все на нас глядит, помаргивает. Росточком с хорошую собаку будет. Снизу ее фонариком осветили, ну, она повыше убралась. А все сидит. Глядела-глядела, да и кинула в Катичку цветком, вот такой огромадный, белый, с хороший вилок будет, пахучий очень. Прямо ей в шейку и попала, смеялись мы. Попала, да как визгнет, рада, что сбаловала так. Нацелился солдат, а Гарт воспретил, Катичка закричала не надо убивать! Гарт и сказал: "вам, говорит, и обезьяны даже цветы подносят, нравитесь им вы это, говорит, у нас бывает и даже уносят барышнев". Ну, посмеялись и забыли про обезьяну. А она, подлая, не ушла, запряталась. Как уснули, она, никто и не слыхал, и забралась под навес и нож будто у ней в руке был, где уж она раздобылась? на три шага к Катичкиной постельке подобралась солдат-стража и увидал! Бац! руку ей прострелил, нож и выпал, истинный Бог, не вру. На дерево взвилась-стеганула ищи ее. Всю ночь не спали. Там, говорят, обезьяны к себе уносят, в супруги, вон как!
А то еще покойницкая река там, покойников по ней возят, такой закон: на бережку сожгут, а пепол на воду пустят. Вот царицу ихнюю и жгли. На высоких дровах она лежала горела. И монахи в трубы над ней трубили, вера у них такая.
Два месяца выжили там.
Ехать нам, Гарт заду-мчивый все ходил, скучал. Ну, она в Америку его пригласила, через год. Там, говорит, дело и порешим. С музыкой нас провожали, Катичку на умного слона посадили, в часовенку вроде, как царевна лежала там, в золотых туфельках, вся беленькая. А меня голоногие на себе помчали. Ну, сон и сон. А мне как-то, правду сказать, стыдно было: сколько он для нее старался, а по его не вышло. Намекнула ей, а она мне: "да он и так счастливый, два месяца живую меня видел, а не на картинках".
LIII
Опять мы в Париж приехали. Ну, в мои ли годы мотаться так! Хожу по комнате и качаюсь; на корабле все еду. Лето подошло к Кислой она надумалась, не сидится: хочу тебя Кислой показать. А чего меня казать, давно, небось, и забыла. "Она тебе обрадуется улитка наша к ней приползла!" "Какая-такая улитка?" Тут она и сказала: Кислая так прозвала меня улитка. Вон с кого она переняла-то, говорила-то я вам все она меня улиткой обижала. А душа у ней добрая была, у Кислой нашей.
Ну, повезла меня, а она в деревне живет. Приезжаем полон-то двор собак; чуть нас не разорвали. Не узнала я ее: и прежде костлявая была, а тут одни-то зубы. Заплакали они обей, и я заплакала: вспомнила, в спокое-то каком мы жили. Недельку погостили, все они не могли наговориться. А я с мамашей ее сидела, вязала. Ее паларич разбил, виблию все читала. Скажет чего, а я подакаю. Уж так хорошо, покойно, ни шуму, ни гаму поглядишь в окошечко гуси по лугу гуляют, индюшечки. Чайком меня поила, с брусничным вареньицем душу я отвела. И угощали хорошо: и ветчина у них своя, и индюшку нам жарили, с брусничным вареньем, вот какие кусищи клали. Так живут, позавидуешь, до чего же хозяйственно. К июлю, пожалуй, были, а уж другой покос там. За все годы радости такой не было. На сене, на солнышке, задремала, а теленок и подошел, подол мне жует! Так и заплакала, захватила его мордушку, поцеловала и пахнет так же, как наш.
А там мы к немцам поехали. В хорошем пансионе жили, у старушки. Там я и отдохнула. Тихая у них жизнь, и по-нашему готовят и пироги, и куличи, и гусь с яблоками, с капустой, и огурчики у них. На Рождество Катичка на горы уехала, зиму глядеть, а мы с немкой елочку убирали, развлекала она меня. И там Катичку почитали, ихние студенты ночью под окошком пели, а она им цветочков бросила. И партреты ее печатали: она лихую женщину представляла, всех мущин разоряла, и генерал ей бумаги украл казенные и застрелился. Видала я, в ванной она сидит, а генерал в окошко бумагу ей дает. Отличали-то за что? Да за манеры и глаза такие у ней. Там все глазами надо показывать. А она, девочкой еще была, глазками красовалась все. Раньше за это за косы трепали, а нонче вон деньги платят. Пожили у немцев в Америку надо ехать, бумага у ней подписана. Уж так не желалось мне, а нельзя Катичку оставить. А попросись она бы, может, меня оставила.