Страница 35 из 42
LIV
Семеро мы суток плыли, помру, думала. Одна вода куда ни гляди вода и вода. В Зн-дию-то? Ну, и сравнения никакого, в Эн-дию!
А тут не море, а оке-ян В Америку-то ехать, за всеми океянами укрылась. Семеро суток плыли. Да погода пошла, такие-то бури поднялись, свету не видать. Наш корабль был глядеть страшно, какая высота! сколько лестниц, окошечек, хуже другого города; одна лучше и не ходи, заблудишься. И все там, ну что только тебе угодно: и музыка, и магазины торгуют, и на велосипедах катаются, и в шар играют, и лодки громадные на корабле, в случае чего спасаться, тонуть начнем. И каждому пояс надувной, на стенке у нас висели. Как погляжу на пояс неуж, Господи, в океян меня скинут с ним! А в океяне во-лны вот насмотрелась-то! выше дома. Лежишь в каютке всю меня истошниловывернуло, все и лежала я, лимончик только сосала, семь день живой крошки не было во рту лежишь и слушаешь: бу-ух бух! за стеикой-то бухает, вот пробьет. И скрипит, и трещит, и в глазу мельтешится прыгает, качается по стенке кажется, в ад бы прыгнула. А Катичка еще меня стращает: "вот, как начнем тонуть, я на тебя грудной пояс нацеплю, вместе и скинемся поплывем а там нас киты-рыбы и проглотят, как Ионов". Ей-то уж не в диковинку, да молодое дело, занятно ей, а я угодникам все молилась: Господи, только донеси! Уж и время не вижу все, будто, ночь и ночь, зеленое такое, будто уж под водой мы. А она все на музыку уходила, танцевать.
Стали к Америке подходить, буря уж поутихла, публика повеселела, кричат глядите Америку! А не на что и глядеть: дым и дым. А это фабрики, все, дымят, одни-то фабрики, вот и гляди на них. А все, как оглашенные, радуются, платочками машут, не видали добра. К земле не подплыли, а к нам уж ихние люди влезли, с корабликов, с американских, обступили нас с Катичкой, записывают-кричат, прямо собачья свора! И карточкито с нас щелкают, и за пуговицы хватают, и Один, шустрый, пристал и пристал ко мне, чисто вот клещ вцепился, по-нашему меня спрашивает, исхитрился, ндравится ли Америка. Сказала ему ничего не ндравится, дым один. Так и заскалился, в книжечку стал писать. И еще подскочили тут, пальцами в меня тычут, по плечику даже хлопали. А тот, липкий, и про года спросил, все ему надо знать. А у меня в глазах зелено, на ногах не стою качаюсь. Все допросил, карточку в руку сунул а сам гря-зный-разгрязный, воротнички изжеваны, и опять меня по плечику: "теперь будете американская бабушка, у нас таких и не видывали еще". Так это мне неприятно стало: и на Америку еще не ступила, а уж за чуду какую приняли. И Катичка расстроена чего-то, затормошили.
Высадили нас, дилехтор американский встретил, цветы поднес. А как же, уж про нас телеграммы были, еще зараньше, все уж они и знали звезда плывет. Там это все налажено, как можно денежки на таком деле зашибают, все-го теперь повидала, знаю. И на мостовой опять и все-то с книжечками, и все-то сымают-щелкают, шагу ступить нельзя. Уж и не помню, как меня в автомобили сунули помчали. Одни стены, неба не видать, свистит-гремит А это и над головами машины мчатся, ну, ад и ад. Как я в номер попала, как на лифтах меня подняли, не помню и не помню. Катичка кричит "гляди ты, куда попали!" Глянула я в окошко: земли не видно, стены да башни, и все окошечки, да дым, да крыши на двадца-тый етаж взвились, подумать надо! А уж к нам человек стучится, раздеться не успели:
"Я, говорит, ваш земляк, русский всякое поручение могу, извольте карточку вам на память!"
Оборотистый такой, шустрый, глаза веселые. Сразу он мне пондравился, свой человек. И одет ничего, прилично, красный галстук, и шляпа котелком, деловой. Самый и был Абрашка, жид-еврей, тульской наш. Так и сказал, очень чисто: "Я, говорит, из самой Тулы, тульские пряники жевал и звоните мне в телефоны".
Уж так пригодился нам, сказать нельзя. Поду-мать, барыня хавос такой, как сумашедчие бегут-мчатся, голову потеряешь а тут свой человек, русский, и все-то знает. И надо же так быть тульской, и я-то тульская, земляки мы. Уж так я рада была: не потеряемся.
Дня три спокою нам не давали, газетчики. Так уж там полагается: на свежего человека накидываются, как голодные вот клопы на постояльца. А Катичка довольна: первое дело, говорит, газетчики тут, для публики расхваливают, шум шумят. А это дилехтора их насылали, мигалки-то вот изготовляют. У Катички всякие карточки разобрали, все поразузнали не успели мы осмотреться, нам уж газеты подали. И там уж про нас написано, ахнули даже мы: как успели! И Катичка моя, чуть что не во всю газету, мазаная-то мазаная, коричневая. А на другой газете синяя, и вот какие сережки, жемчуг, сами привесили сережки. И ожерелья написаны, живая вишня. Будто дилехтора так велели. И меня будто напечатали, узнать нельзя: удавимши словно, язык высунут. Катичка как взглянула так и покатилась, за животики схватилась что удавленая-то я, на мои слова. Я тут ей и сказала: "ничего смешного, а вот, погляди, хорошего нам не будет и всамделе как бы не удавили". И дачу нашу в Крыму пропечатали, и как голодали мы, и про все прописано. А про меня написали девяно-сто будто мне годов, и при Катичке неотлучно, и шляпок я не ношу, что грех это. Что Катичка им насказала, они на свой лад все и вывернули. А это там так требуется, антересу больше.
С неделю я никуда не выходила, боялась очень. Подойду к окошечку и назад, голова кружится, с высоты. И будто наш дом завалится. А Катичка с первого дня зашмыжила, часу не усидит. Да, забыла я вам сказать. Только в Америку приехали, она уж и расстроилась. А вот. Во всех газетах было про нас написано, что вот, мол, знаменитая звезда едет, на таком-то корабле, на самом на главном, в главной каюте и везем мы со-рок сундуков-чемоданов!.. Ну, слыхано ли дело со-рок сундуков! Наплели-навертели разберись. А дурак один, наглый, Катичка говорила, чего же написал Стыдно, барыня, сказать сколько этих у Катички, и этих вот, в кружевках, нижнее бельецо вот-вот, комбизоны, и шелковых чулочков пять дюжин и каки-то еще, самая страмота фасон подпирать тьфу! До бельеца добрался. Половину наплели, больше дюжины чулочков не было. Ну, написали приезжаем, мол, а Василий Никандрыч нас и не встретил. А она думала встре-тит нас. С намеку я поняла так, прямо-то она не сказала. А там жизнь такая оглашенная и расстроиться время нет: и к нам народ, и в телефоны звонят, и приглашения всякие, и так шмыжут шмыгалы, чисто голодные собаки рыщут, урвать бы как.
Какой с ней бумагу подписал, в Париже еще было, на полгода порядил, Слон по фамилии верно, барыня, такая его фамилия Слон, и Катичка смеялась, и похож на слона носатый, толстый парадный обед устроил, показывал ее ихним богачам и знатным, в газетах чтобы больше печатали шумели. Приехала домой, такое, говорит, было в сказках только. Во льду они пировали! Да уж так устроено и холоду не было, а во льду. И цветы живые во льду росли, и фрукты во льду, и шинпанское вино и она из леду вышла, ледяная царица будто. Несметных денег стоит. И все начальники были, и богачи все, и короли даже ихние А вот такие, короли, так все и говорили. Ну, может, невзаправдашные, вы-то как говорите, а короли называются. Верно вы говорите, по торговой части, вспомнила, американские короли. Там их так почита-ют! То железный король, а то еще карасиновый, весь себе карасин забрал и спичкин-король, и на все короли имеются. Все там и были короли, она всех и завоевала. А один так от нее и не отходил, сто у него газет. И его все боятся: не пондравится ему какая, он и сгубит, плохое пропечатает, говорит. Увидал ледяную-то ее, глаз с нее не сводил, даже ей неприятно стало. И что же сказал ей, подхалима: "Вы, говорит, небесная звезда, ослепили нас!" Такое богатство, говорит, с ума сойдешь. А она уж не мало повидала, а и то задивилась, значит, в самый мы в ад попали, в золотое царство.
Повидала я Господи, золотом у всех там глаза завешаны, только его и видят, со всего свету туда сбиваются. Папаша Абрашкин, Соломон Григорьевич, жила я у них потом, так все и говорил:
"Это не в Туле у нас. Я небогатый был, а там меня почитали а тут мне грош цена, будто селедкин хвост я^ и вы, Дарья Степановна, две копейки стоите тут по капиталу почитают".
Вот Абрашка его все и хлопотал капиталы нажить. Машинка у них стояла, пакеты на лавочки клеила, и еще он порошок надумал, что-то они толкли, от поту облегчает сколько коробок по лавочкам развозил. И все хлопоты у него. К нам вот и заявился, помогать. А ни копеечки с Катички не брал. Она ему сказала, а он смеется: