Страница 5 из 44
– Ну, а еще что? – спросил Батюшка.
– Горд я, Батюшка, очень… Тщеславие.
– Да кто же не горд? Макарий Великий говорит, что у всякого, даже у святого, есть что-то гордое. Вот как глубока в нас эта зараза! Не горды только ангелы – они чисты, да еще те, которые переходят отсюда туда, на небо. А так у всех есть гордость. Ну, будет. А остальное потом понемногу будем разъяснять.
<…>
8 февраля 1908 г.
<…> Батюшка спросил:
– Как внутреннее устроение? Имеете ли на устах имя Иисусово?
Я говорю:
– Стараюсь иметь, но очень часто забываю.
– В этом-то и дело, чтобы всегда иметь память о Боге, для этого и молитва Иисусова. Но не удивляйтесь, что все забываете. Надо только стараться. Ведь не сразу вы в университет пошли, а сначала азбуку выучили, так? Авва Дорофей говорит, что он смотрел на книги, как на зверя, а потом очень даже пристрастился к чтению книг. Сначала читал, вероятно, не духовные, а светские книги, а потом перешел и на духовные книги. Да, так всегда бывает...
Был схимонах Клеопа в Соловецком монастыре. Он сорок лет пробыл в уединении на одном необитаемом острове, куда из монастыря ему привозили пищу и ездил духовник. Потом он изъявил желание возвратиться в монастырь. Никто не знал, как он подвизался, какие ужасы претерпевал от бесовской силы, в чем состоял его подвиг. Когда он возвратился, о.
Архимандрит при духовнике его спросил: "В чем, главным образом, заключалась твоя деятельность, и много ли ты преуспел, скажи нам, мне и твоему духовному отцу?" Он отвечал, что акафисты, все службы, все заменял он Иисусовой молитвой. "И начинаю понимать, чуть-чуть разбирать начальные буквы этого алфавита".
Вот какая глубина! А какое действие Иисусова молитва имеет, о том мы и понятия не имеем. Так вам нечего удивляться. Это приобретается летами, и не сразу, в один день невозможно этого приобрести, хотя и бывают исключения, но общее правило такое.
10 февраля 1908 г.
Сегодня Батюшка очень ласково принял меня. На его вопрос, как мне, я ответил:
– Слава Богу, хорошо, спокойствие духа.
– Да, и я два года наслаждался миром душевным, а потом, а потом… Какие ужасы были у меня, я вам не буду рассказывать. Прежде всего, помыслы напали, но я, видя зарю, старался скорей пробежать эту темную улицу. Когда не стало батюшки о. Анатолия (Зерцалова), лишился я опоры…
По всему видно, что Батюшка много претерпел. Все не удается побеседовать. А так припоминаются мне батюшкины некоторые наставления, я их буду стараться записывать. Вот мне припомнилось, Батюшка не один раз говорил:
– Первым вашим делом, как только просыпаетесь, пусть будет крестное знамение, а первыми словами – слова Иисусовой молитвы.
<…> Я спросил батюшку:
– Что, посещать мне церковные и обще келейные службы (по будням обыкновенно у нас службы церковной нет, она совершается у нас только в субботу и воскресенье и праздники, а так служба у нас "на правиле". Вся братия сходится в определенную для этого келию и вычитывает там положенное дневное молитвенное правило в определенное время)?
– Обязательно, обязательно! Хотя послушание и выше поста и молитвы, но это понимать надо с рассуждением. Потом, лет через семь, тогда дело другое, а теперь обязательно. Монашеское дело прежде всего, а главнее всего – молитва.
11 февраля 1908 г.
Сейчас на благословении удалось побеседовать минут пять. Я говорю:
– Вот, Батюшка, часто у меня бывает тщеславный помысел о принятии монашества.
– Да вы и так приняли монашество!
– Да, но у меня про пострижение в мантию… – Я не помню, как Батюшка сказал, но смысл был тот, что это, то есть пострижение, не самое главное. Я говорю дальше:
– Вот, даже приходят помыслы о иеромонашестве.
– Да, – отвечал Батюшка, – а завтра помысел скажет: "Уходи вон отсюда". Всегда так: то в огонь, то в воду, то в огонь, то в воду – старается закрутить, сбить с толку.
<…>
14 февраля 1908 г.
Сейчас от Батюшки. Батюшка мне сказал, что необходимо смиряться. Без смирения никакая добродетель и вообще ничто не принесет никакой пользы.
У батюшки всегда много народу бывает.
– Я получаю известия каждый день, мне и газет не надо. Что делается в белокаменной Москве! Какие ужасы! Даже то, что вы мне тогда, помните, рассказывали, тускнеет. Какой ужасный разврат! <…>
18 февраля 1908 г.
<…>
– Ум не может быть без мыслей, как человек не может не дышать. Это его потребность. Но о чем думать? Иной представляет себе блудные картины, услаждается этою "живописью". А вы пришли сюда искать Бога, и все ищут Бога. Найти Бога – это цель монашеской жизни.
Потом Батюшка сказал, что можно и жить в монастыре, да не быть монахом, ничего не достигнуть… Смысл был такой, а как Батюшка сказал, я забыл.
– Все ищут Бога. Вот и художники в области поэзии, живописи, особенно музыки – все желают найти Бога. Да не так ищут. Как искать Бога? Соблюдать заповеди, особенно смирение, поступить в монастырь. Они же не хотели соблюдать заповедей, особенно не хотели смиряться. Хотели пройти как-либо переулками, поближе, покороче. О целомудрии были весьма смутного понятия.
Вот, например, Байрон… или Рафаэль – развратнее его трудно найти, а писал Мадонну…
Знаете стихотворение Пушкина "Пророк"? Там он говорит: "В пустыне мрачной я влачился". Пустыня – это жизнь. Он понимал, что жизнь – пустыня. Влачился, да, прямо-таки ползал всем телом. Далее: "И шестикрылый серафим на перепутье мне явился". Здесь он, может быть, имел в виду себя, не знаю, являлся ему он или нет. Затем Пушкин рисует картину посвящения ветхозаветного пророка.
Кажется, говорится так, что он постиг и "херувимов горнее стремление, и гад морских подводный ход". Ангелы чисты, они только "горняя мудрствуют". А в нас есть и "гад морских подводный ход". Эти два течения идут в нас параллельно. Но должно стараться только "горняя мудрствовать". Это не сразу достигается, а только ход гад морских будет все тише, и можно достигнуть того, что будет только одно горнее стремленье, а те гады нырнут в бездну и исчезнут.
Да, этого можно достигнуть… Вот я вам и говорю: смиряйтесь и смиряйтесь. Помоги вам Господи!
<…>
20 февраля 1908 г.
<…>
– Не говорите, что, мол, я того-то не делаю, что делают другие, а вот это делаю. Нет, считайте себя хуже всех и ниже всех!..
23 февраля 1908 г.
<…> Батюшка сел на диван и начал говорить о бывшем у него только что брате.
– Вот он жалуется, что у него много сомнений и недоумений, что он многого не понимает, совсем забросал меня вопросами: "А это как? А это почему? А это? А это?" Я говорю: "Простите, не могу принять. Я-то уж все равно, а вот келейник мой сегодня в четыре часа утра встал, все время на ногах". – Ушел… Вот он говорит:
– Другие хвалят авву Дорофея, а я не понимаю в нем ничего.
Потому скорбит.
– Неужели ничего не понимаете? Вероятно, что-нибудь да понимаете. Вот благодать Божия одному отпускает 10 пудов, другому 2 пуда, а третьему, хоть вам, например, один золотник, и за это благодарите, и то хорошо. Старец батюшка о. Макарий говорил: "Когда я был послушником, мне казалось, что я понимаю авву Дорофея, а теперь, когда читаю, многого не понимаю". Если о.
Макарий, ангельский ум, не понимал эту книгу, то что же удивительного, что вы не понимаете. Недаром эта книга прошла двенадцать веков и все ее читают, и не только у нас, но и на Западе, в тамошних монастырях. Она составляет основу для монашеской жизни. Вот какая глубина в этой книге, ибо она написана от Духа Святого.
– Почему же я сегодня не утешен вами?
– Не знаю. Но ведь это скорбь, а за скорбь надо благодарить Бога, ибо Промысл Божий лучше знает, что нам полезнее.
Он искренно ищет спасения, да хочет все сразу понять умом, приобрести голословные знания. Когда я поступал, у меня тоже была эта замашка. Придешь к батюшке о. Анатолию и начнешь его спрашивать: "Как", да "что". А Батюшка: "Э, да это ты, брат, не с того конца!" Поговорит, скажет кое-что, а потом: "Идите, идите!" – "Да как же это, Батюшка, да вот...
" – "Нет, брат Павел, смиряйтесь, смиряться надо! Идите, идите теперь!" Вот только теперь, через семнадцать лет, начинаю я понимать эти его слова. Ложный путь, если мы будем стараться постигнуть все одним умом, будем обращать внимание на разные сомнения да вопросы, стараясь сразу уяснить себе их, – враг закидает тогда, совсем забьет.
На самом деле, сам он (послушник, который не понимал авву Дорофея) говорит, что, когда он идет с правила, сомнения начинают утихать, и по мере того, как подходит к моей келии, утихают они все более и более, и когда войдет ко мне, не знает, что спросить. Очевидно, что вся эта буря поднимается от врага по его наветам.