Страница 12 из 73
Христианство торжествовало лишь как индивидуальное религиозное настроение, лишь как путь индивидуального спасения и в очищенном, бескомпромиссном своем виде создавало идеал аскетической, монашеской, уединенной от мира, святости. Что такое святость, соединенная с миром, утверждающая мировую историю, мировую культуру творящая общественность, — историческое христианство не знает, никакого пути тут не указывает. Все земное признавалось лишь слабостью, лишь уступкой греховной человеческой природе. Евангелие было признано для земли несбыточной утопией. Всякое обращение исторического христианства к земле, к мирской культуре, к государству, было отвратительным компромиссом, падением, предательством или жестокостью. Многому хорошему научило христианство о смерти и индивидуальном спасении, но ничему почти хорошему не научило о жизни и о спасении мира в земной истории. В сущности, старое
[50]
религиозное сознание отрицает смысл всемирной истории, признает всю культуру недоразумением, не понимает предназначения земной плоти. Сама земля для исторического христианства есть соблазн, ни для чего не нужный. Мировое освобождение, мировое творчество культуры есть зло и, скорее, регресс, нежели прогресс. Старая религия сходится с позитивизмом в признании бесцельности исторического прогресса, но первая не любит этого процесса, второй же любит его. И вся наша надежда на религиозное возрождение, на возвращение к нам сознания смысла вещей основана на том, что религия обратится к земной судьбе человечества, осмыслит и освятит великую культуру, обратит нас к творческому созиданию будущей праведной общественности. Новое, более полное религиозное сознание тесно связано со смыслом всемирной истории, с «плотью» мира, с верностью земле [40]. Единственная христианская книга, в которой говорится о завершении смысла всемирной истории, «Откровение св. Иоанна», игнорировалась всеми историческими формами христианства, и апокалипсические пророчества остались непонятыми. Чисто индивидуальная, лично спасающая, от мира отвращающая религиозность нам недостаточна уже, не удовлетворяет нас, она привела к трагическому кризису, к потере смысла всего происходящего в мире.
Таинства в исторической церкви совершаются уединенно, не соединяют с людьми и миром, в церкви нет соборности, как ни дико это звучит.
В наших «черносотенных» митрополитах и архиереях, этих фарисеях, продавших Христа, в звероподобных христианах — кровожадных погромщиках, сказываются плоды религиозного дуализма, как некогда плоды эти сказывались в кострах инквизиции [41]. Историческое христианство создало страшное сочетание личного благочестия с каким‑то озверением и одичанием в жизни, с общественной неправдой и насильничеством. Ведь Иоанн Грозный был «благочестивым христианином»; ведь еврейские погромы, в которых теряется облик человеческий и люди превращаются в зверей, — совершаются «христианами» во имя своей веры. Сказано: «Не всякий, говорящий Мне: Господи! Господи! войдет в Царствие Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного» [42]. И можно
[51]
спокойно не признавать христианами всех этих христопродавцев, защищающих казни и убийства. Но историческая церковь должна смыть с себя позор. Мы подходим к великой проблеме: как жить религиозно, а не только религиозно умирать, как сливаться религиозно с землей, а не отрывать от нее небо. И потому реставрации старой, неполной формы религии для нас не может быть, нельзя повторять старой истории. Религия должна сделаться светской, чтобы мир сделался духовным; не функцией жизни она должна быть, а самой жизнью, всепроникающим духом жизни. Таинства религии должны слиться с таинствами жизни, и благочестие, отвлеченное от всей полноты жизни, противоположное всему, что творится благочестивым в мире, не должно больше существовать. «Христианство» как хождение в церковь по праздничным дням и выполнение мертвых обрядов, и безбожие и бесчеловечие в жизни есть ложь и мерзость. Неудача исторического христианства была в невозможности для него подчинить себе все стороны жизни.
VI
Если бы меня спросили, в чем кризис человеческого бытия, давно уже начавшийся, что надломилось в человеческой жизни и причиняет нестерпимую боль, то я бы сказал: родовое 31 начало рушится, начало личное против него восстало. Человек не может уже довольствоваться натуральным бытием, натуральным продолжением своим, он захотел чего‑то сверх–натурального, сверх–природного, так как в натуральном, природном бытии нет еще личности, соединение людей там безлично, продолжение человечества антагонистично личности. Человечество натуральное есть род, безличная и противоличная сила, метафизико–биологическая стихия, для которой личность человеческая всегда есть средство, капля в море. На безличном родовом начале покоился до сих пор весь человеческий быт, все формы государственности,
31 Понятие рода, родового быта, я употребляю в гораздо более обширном, философском смысле этого слова, чем это принято в науке, которая говорит о родовом строе, предшествовавшем образованию государств. Метафизика рода и до сих пор правит миром.
[52]
семьи, нравственности, все устои жизни. Общественность эволюционировала, сменялись разные формы, сменялся так называемый «родовой быт» более развитыми государственными формами, но натуральный род в нашем смысле не оставался субстанцией человеческого бытия. Люди натурально–родовым путем соединялись, натурально–родовым путем размножались, во имя поддержания рода совершенствовали свои общественные формы и нравы. Натурально–родовое, безличное начало восходит к изначальной метафизической связанности, к потере личности в грехопадении, к порабощению природной необходимостью, к проклятию жены — рожать в муках. Вместо вечного личного бытия, находящего свою полноту в бытии абсолютном, торжествует бытие безличное и временное, с вечной сменой рождения и смерти. Чисто природное бытие всегда безлично, несвободно, порабощено необходимости, подчинено роду, в котором смерть торжествует наряду с рождением. Рождение есть начало смерти, в нем личность уже распадается. Личность есть то, что не рождается и не умирает, не подчинено природной необходимости, есть не родовое, а побеждающее род начало. А между тем все человеческое существование около рода и во имя рода создается, к смене рождения и смерти приспособлено, безличное начало культивируется в государстве, в семье, в морали, во всем быте. И религии вокруг рода, вокруг рождения и смерти возникали и развивались.
Натуральные таинства былых религий были таинствами рождения и смерти, а не самой жизни, вечной, личной жизни. Розанов могущественно восстает против религии смерти, но не во имя религии жизни, религии вечного бытия личности, а во имя религии рождения, т. е. опять‑таки безличного родового начала, несущего в себе потенциальную смерть, вечный распад. Родовое начало творит, но творит плохую бесконечность, множит несовершенство в мире, дробит личность и ведет к вечному возвращению.
Религия Христа, Личности по преимуществу, восстала против родового начала с небывалой силой, осудила природное, безличное, не победившее смерти бытие.«Кто будет исполнять волю Отца Моего Небесного, тот Мне брат, и сестра, и мать». «Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее. И враги
[53]
человеку — домашние его. Кто любит отца или мать более, нежели Меня, — недостоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, недостоин Меня» [43]. А сущность родового начала, которое все еще царит в нашей жизни, в предпочтении «брата, и сестры, и матери» — «Отцу Небесному». Христос пришел разделить мечем природно–родовое, безличное соединение людей во имя соединения личного и сверх–природного в любви к Отцу Небесному. Христос пришел спасти личность от смерти, утвердить ее бытие в вечности и потому отверг род, дробление во времени с постоянной сменой рождения и смерти. Христианство в истории поняло и приняло истину о личном спасении на небе, но не сделало отсюда никаких выводов для земли. На земле по–прежнему торжествовало родовое, натуральное начало, исчезла в нем личность и христианство все это оправдывало. Христианское государство, христианская семья, весь христианский быт — безлично–родовой и только отдельные праведники побеждали род, но путем аскеза, ухода от мира. В монашеско–аскетическом отрицании рода и рождения проявляется не личная жизнь, а безличная смерть. Для мира, для земли, для жизни историческое христианство предоставляет быт языческий, языческую общественность, полное торжество естественного рода, для личности же вместо жизни — смерть как путь спасения.