Страница 35 из 51
По всей вероятности, в этом же сочетании надо искать последнюю подготовку к тому, что в конечном итоге остается величайшим творческим прозрением ап. Павла: мистическое отожествление Христа и Церкви, Креста Главы и славы Его Тела, проявляющейся силой воскресения.
Не исключено, что в апокалипсисах было уже некоторое предчувствие даже и этого прозрения. Например, в книге Еноха, "Сын человеческий", «Избранник» порою словно начинает отожествляться либо с народом Божиим в его совокупности, либо в частности с автором-тайновидцем63. Но с этими попытками дело обстоит так же, как и со стремлением, уже заметным в той же самой книге, сблизить "Сына человеческого" и "Раба Ягве". Ни то, ни другое не могло возобладать до тех пор, пока Христос, Своей личностью и жизнью, не сделал самый неимоверный парадокс вероятным. Но после Его пришествия, у ап. Павла явилась возможность найти наилучший образ Спасителя и непосредственный прообраз Второго Адама в "страждущем Рабе Ягве", который в одно и то же время словно охватывает весь народ Божий, но и противопоставляется ему, как единственный Праведник среди множества грешников.
* * *
Установив таким образом основную линию, по которой возникают все темы ап. Павла, в непосредственной зависимости от основного учения Христа и внутри тех рамок, которые были постепенно выработаны религиозным усилием Израиля, мы должны признать фантастичность гипотезы об эллинизирующем, «язычествующем» апостоле Павле, мистика которого проистекает будто бы из "мистерий".
"Мистика Христа", несравненное значение которой для апостола отлично показал, например, Альберт Швейцер, во всяком случае не обязана ничем эллинистическому мистицизму, как и отметил вполне справедливо тот же исследователь. {} При безусловном господстве в ней образа "небесного Человека", "последнего Адама", она представляет собою высшее прозрение эсхатологического иудаизма, перед личностью Иисуса Христа.
Тут нам открывается точный смысл "жизни во Христе", которая у ап. Павла по большей части уже заменяет более общее выражение "Царствие Божие", потому именно, что этим передается и путь, и содержание Царствия. "Жизнь во Христе" не имеет ничего общего с той мистикой имманентности, истекающей из позднего стоицизма, которую в ней думал найти, например, Дейссманн. {} Она представляет собою великий христианский опыт высшей благодати, которая оставалась великой тайной Премудрости Божией и не только открыта нам, но и принесена нам Евангелием. Она означает появление на земле той человечности — образа Божия, которую пророк Даниил на мгновение увидел "на облаках небесных". Но эта "небесная человечность" — не множество, а Один: Иисус Христос. Поэтому наша новая жизнь, в "новой твари", может быть только жизнью «с» Ним, на что и указывают бесчисленные глаголы и существительные на , созданные апостолом чтобы говорить о нас и Христе. Один Иисус Христос, в Котором "полнота Божия" обитает ради нас телесно, стал таким образом для нас Премудростью, праведностью, освящением, настолько, что апостол говорит: "отныне жизнь для меня — Христос" и "уже не я живу, но Христос живет во мне".
И это, в заключение, проливает свет на великую уверенность ап. Павла, в которой мы снова находим изначальную надежду Израиля, — но сколь она преображена! — как и во Втором Адаме мы снова прикасаемся, но уже в обратной перспективе, к самому безумному желанию первого. В Царствии Божией, потому именно, что оно есть Царствие Христа, Царствие, которое предстоит унаследовать Сыну, мы сами уже не рабы, но, в конечном итоге, — сонаследники. Потому что в единственном Сыне мы все — сыны Божии: "Дух усыновления, Которым взываем: "Отче!" — Сей Самый Дух свидетельствует духу нашему, что мы дети Божии"66.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Рим 2 16; 16 25
2 Совокупность этих идей выдвинул уже в 1910 г. R. Reitzenstein в первом издании его "Die hellinistischen Mystenenreligionen" (Лейпциг) Для их обсуждения нам приходится в этой главе вдаваться в довольно сложные вопросы. Те читатели, которых они не интересуют, могут эту главу пропустить, не теряя нити всей книги.
4 1 Кор 1.17 и слл.
5 Ср. в особенности стих 23
6 Стих 30
7 1 Кор. 2.6
8 1 Кор 2 7—8
9 Ср Кол. 2 15 и весь контекст.
10 Еф. 3 10
11 1 Кор 2 16
12 Быт. 1.26 и 3.22
13 Ср. Енох. 7 и 8
14 1 Кор. 2.10
15 Кол. 1.20–22; ср. 2.11-15
16 Кол. 1.27
17 Ср. Кол. 2.13-15
18 Гал. 3 19; ср. Деян. 7 53; Евр. 2.2. Все эти тексты опираются на Втор 33 2, по переводу Семидесяти и в согласии с комментариями раввинов (об этом см. три Таргума: Онкелоса, Иерусалимский и Ионафанов), Ср. также речь, которую Иосиф Флавий приписывает Ироду ("Иудейские древности", XV, 5, 3, ч. 136).
19 Кол. 3.1-4
20 Ср. Кол. 1.24 — 2.19
21 Кол. 1.26 и слл.
22 Кол. 1.22
23 Кол. 1.24 — 2.19
25 Еф. 1.3–2.22
26 Думаем, что Еф. 1.10 следует толковать согласно св. Иринею. Ср. "Adversus haereses", I. 3, XIX, I ()
28 Ср. Еф. 1.20 с 2.6
29 Еф. 3.9-10
30 1 Кор. 29–16; ср. Кол. 1 24–29 и Еф. 1.13-19
31 1 Кор. 2.10
32 Енох, 63,2
33 Кол. 2.3
34 Енох, 51,3
35 Ис. 11.2
37 Ср. выше, ***.
38 1 Кор. 15, 47–49. <…
39 Кол. 3,3-4
40 Ср. Енох, 48 по 52; IV Ездры, 13
41 Ср. стр. 125.
42 1 Кор.15:45-46
43 Гал 3.28. Очень замечательно, что ап. Павел тут применяет мужской род , буквально: "один (человек) во Христе Иисусе".
44 Еф. 2.14-15
45 .
46 .
47 Еф. 4.13
48 Еф. 4.24
49 То же выражение мы находим в Еф. 3.16
50 2 Кор. 5.17
51 Гал 6.15
52 Иер. 31.31
53 Иез. 37.26
54 Рим 5.12-21
55 Здесь мы выделяем в шрифте наши комментарии, которые имеют целью только отметить параллелизмы, подразумеваемые ап. Павлом.
56 Ср. Быт. 3 5
57 Флп 2 7-11
58 1 Kop. 15.24
59 2 Кор. 4.4
60 Кол. 1.15
61 Флп. 2.7-8
62 Рим. 5.19
63 Енох, 62,14 и 71,14
66 Рим 8 16; cp Гал. З.6. Комментарий к этим важнейшим текстам дается нами ниже, в главе 11-й.
Гл. 10. АПОСТОЛ ИОАНН: СВЕТ И ЖИЗНЬ В СЛОВЕ
Ап. Павел предлагает нам первый синтез христианства. Изумительно то, что осуществил это человек, вовсе не знавший Христа "по плоти". Напротив, ап. Иоанн, согласно преданию, — которое порою казалось романтичным, но теперь с как бы непреодолимою силой заставляет самую строгую критику вернуться к нему, — был самым близким Христу среди первых учеников. И ему мы обязаны таким глубоко разработанным и законченным образом Христа и Его благовествования, что при всей простоте его черт невозможно представить себе, чтобы какие бы то ни было размышления могли добавить к нему еще что-либо.
Недавно Фитиан-Адамс высказал предположение, что ап. Иоанн должен был быть совсем молодым человеком, когда он встретил Иисуса, — таким прозрачно и вместе с тем проникновенно смелым, как бывают подростки. Любимое дитя среди Двенадцати, ученик наиболее близкий Христу легко мог пережить их всех и в старости он нам доверил сокровища, дольше и лучше чем у других сохранившиеся в самом свежем сердце.{} Это — только предположение. Но оно слишком хорошо соответствует характеру иоанновских писаний, до такой степени личных в своей безымянности, чтобы можно было обойти его молчанием. То же непонимание, которое вызвало попытку оторвать от его почвы такого типичнейшего иудея как ап. Павел, уже гораздо раньше взялось за ап. Иоанна, притом, по крайней мере, на первый взгляд, с гораздо большим правдоподобием. При полном отсутствии сведений о его личных чертах, можно было без особого риска приписывать ему такой образ, какой хотели. Если можно было Тарсийского раввина превратить в последователя мистерий, то тем легче было играть на разных двусмыслицах чтобы обрядить юного палестинца в гностика. Созерцательная атмосфера 4-го Евангелия, своего рода светлый экстаз, в котором лик Христа вырастает в ночь перед его Страстями, ритм мистического заклинания пробегающий через каждую фразу, — всё это могло поддаваться толкованиям в духе неоплатонизма, герметизма и мало ли чего еще…
В них никогда и не было недостатка, от Гераклеона во II веке <…. Магическое появление слова Логос — ключевого слова позднего эллинизма — на первой странице 4-го Евангелия, — не оправдывало ли оно все эти сопоставления?
Реакция произошла. Вслед за Бэрнейем,{} отметившим в этом Евангелии больше арамейских оборотов речи и мысли, чем в каком-либо другом, вслед за Кулльманном, доказавшим неизменную приверженность его автора к кругу интересов, заботивших Иоанна Крестителя,{} Г.Киттель рассеял последние иллюзии: «Логос» у ап. Иоанна не только ничем не обязан эллинизму, но представляет собою чистейший продукт того, что есть в библейском «Слове» наиболее своеобразного и наиболее характерно израильского.{}