Страница 4 из 5
Протестантские общины во многих примерах стоят во главе консервативного сопротивления, католики же более либерализованы. Мелкие осколки протестантизма нередко держатся больших строгостей в учении, по сравнению с крупными, «классическими» направлениями. Если ОВЦС желает образовать альянс, то, возможно, стоит попробовать Южную баптистскую конвенцию? Во многих округах Юга США, где баптисты составляют большую часть населения, запрещены казино, употребление алкоголя в общественных местах, законодательно ограничиваются аборты и пропаганда гомосексуализма; не допускается служение пасторов-женщин... Чем не близость этических ценностей? Императивность нравственного поведения, «purity», вообще, характерна для протестантского мира, тогда как официальная католическая этика обременена большим числом сторонних подробностей. Говоря о католической этической доктрине, трудно дать таковой базовое определение «консервативной». Она не консервативная и не либеральная, но попросту этика католицизма, во многих моментах отмеченная ригоризмом и юридизмом и решающая проблемы в меру своего ограниченного понимания.
Запреты на разводы, на контрацепцию, обязательность целибата священства, во всяком случае, ломают понимание консерватизма и производят в католической среде совершенно иной «фронт» и двойную экклезиологию, где почти не имеет значения, какую позицию по тому или другому вопросу занимает официальная ватиканская теология. Либерализация происходит в т. ч. на институциональном уровне. Диоцезы и целые Конференции епископов высказываются в поддержку прав гомосексуалистов, «открытого причащения» или левых прокоммунистических концепций. Внутри самой кардинальской коллегии присутствуют разночтения: кардиналы Каспер, Мартини и другие с ними выступают за свободу в управлении и ограничение централизованной папской власти. Знающие люди (www.unavoce.ru/library/blosser_debate.html) предрекают катастрофу католичества (http://www.foma.ru/article/index.php?news=4732) — дальнейший раскол и дробление. С кем тогда мы собираемся совместно выступать и сближаться? Повестка дня абсолютно иная и всего менее располагает к обсуждению вселенского статуса Папы или к заключению бравурных союзов.
На данную тему говорится много и давно, по меньшей мере, полвека. Ср., например, у архиеп. Василия Кривошеина о митр. Никодиме (Ротове) и 1960-х: «Увлечение это было во многом иррациональное, почти патологическое. Началось оно не сразу и с каждым годом всё более развивалось. Полагаю, что к католицизму митрополита Никодима прежде всего привлекало имевшееся у него представление о нем как о могущественной, строго дисциплинированной единой Церкви. Напрасно мы много раз ему говорили, что такая картина не соответствует современной действительности, что сейчас в католической Церкви дисциплина подорвана хуже, чем в Православии. Говорили ему, что священники служат мессу, как кому вздумается, а богословы отрицают основные догмы веры. Митрополит Никодим ни за что не хотел отрешиться от сложившегося у него убеждения на католицизм! На него действовала внешность». И далее: «Его знание католицизма было тоже скорее дипломатически-экуменическим, чем богословским или духовным...».
Нам странно видеть, как нынешний председатель ОВЦС, человек европейского образования и опыта, не понимает значения собственных призывов к Ватикану отменить целибат для священства. «...православные, считая проблему обязательного целибата духовенства внутренним делом Римско-Католической Церкви, могли бы только приветствовать его отмену, если она произойдет. Мы скорее сочли бы упразднение практики безбрачия духовенства возвращением к традиции древней Церкви, нежели отходом от многовековых традиций и либерально-модернистским креном» (http://religion.ng.ru/printed/245109). Подобное решение никоим образом не могло бы следовать в русле покаяния и обретения католиками истинного благочестия, но, к сожалению, только в русле уступок современной сексуальной революции. Важны не ретроспектива и не формальное сходство, важна семиотика поступка сегодня — что означал бы данный шаг в нынешних конкретных условиях. А таковой, с большой вероятностью, означал бы уступку либеральной критике, постепенный переход к дополнительным требованиям по части разводов и регулирования рождаемости, распространение реформы дальше, по принципу снежного кома, на всю область католического брачного права и этики христианина, отказ от традиционного учения с постепенным переполнением чаши внутрикатолических противоречий.
Интересно, что II Ватиканский собор, революционный во всём, предпочёл не изменять традиционные вероучительные позиции по вопросам брака и сексуальной морали. Необходимо иметь в виду также, что учение Римо-католической церкви устроено так, что изменение позиции по какому-нибудь одному вопросу пришлось бы проводить далее по всем ступеням и подразделам официальной теологии, отменять целые энциклики, как «Humanum vitae», закрепляя всё это в конце на уровне нового, III Ватиканского собора. Но пресловутый «Третий Ватикан» есть кошмар наяву для святого престола; в ходе его не избежать острых столкновений и педалирования тем, вроде гомосексуализма, абортов, феминизма и т.д. — полного букета противоестественной проблематики современного мира.
Добрый митрополит Иларион (Алфеев) в очередной раз демонстрирует образ отвлечённого мышления, своего рода богословского авантюризма. Формула: «позволим ксёндзам жениться и станем от этого ортодоксальней», — в концептуальном отношении, конечно, великолепна. На всякий случай, отметим её для себя. И не забудем почти волшебного превращения нового в старое — тезиса митр. Илариона насчёт приближения к образу древней Церкви посредством относительного, частичного и притом в современном духе «рестайлинга». Для человека, в ведении которого в настоящее время состоит работа Межсоборного присутствия и всевозможные усовершенствования, это существенно. Скорее всего, здесь проявляет себя знакомый курс на новооткрытие (читай: реформирование) корпуса православного учения. Если предположение верно, изменения будут идти под знаменем своеобразной сверхортодоксии — предлогами обнаружения в учении Святых Отцов неизвестных подробностей, очищения от исторических наслоений и восстановления «исконного Православия».
Наконец, обратим внимание читателя и на то, что дискурс совместного межхристианского действия, предлагаемый митр. Иларионом (Алфеевым), полностью внецерковен и идеологичен. Он формулируется таким образом, словно бы не имело значения, как идеологии «фронта» взаимодействовать с той или иной традицией. На самом деле, внутренняя энергетика религиозных сообществ является более ценной по отношению к логике внешней организации и политической целесообразности. Каждая из конфессий формировалась на началах самостоятельности и этим существует. Здесь принципиальный момент: ни одна из теологий не учит о себе как о неполноценной и нуждающейся в чьем-либо участии, кроме Бога, для достижения целей. Каждое конфессиональное сообщество конституируется рамками своей конфессиональной традиции, характерными дисциплиной и психологией. По мере того, как в действие вводится иная методология и конфессиональная целостность разрывается концепциями политической целесообразности, «открытого мира», «взаимного сближения», «совместного общественного действия», ситуация во внутриконфессиональном поле становится более либеральной, субъектность ослабевает. В плане противодействия секуляризму православным, поэтому, полезней думать о том, как стать большими православными, католикам — большими католиками, протестантам — большими протестантами, нежели, как преодолеть расхождения и сблизиться. Фактически, митр.
Иларион рубит сук, на котором сидит. Если православная община нацелена на реализацию традиционных смыслов, ей требуются авторитеты и руководство иерархии; если же целью является прагматическое действие, то, возможно, люди предпочтут других вождей и другие институты, более решительные и эмансипированные от «лишних условностей», с прагматической точки зрения.
В философском отношении всегда остаётся вопрос, может ли Евангелие лучше представляться общественными организациями, в сравнении с конфессиональными институтами — например, в случае формирования какого-нибудь общего «Фронта за христианские права» или «Христианской антидиффамационной лиги»? Другой куст вопросов вызван возможностью/невозможностью теми или другими способами влиять на течение социальных процессов. Польза от применения обычного инструментария демократии, юриспруденции и политической борьбы, мягко говоря, не доказана, а ОВЦС в плане заявленного противостояния агрессивному секуляризму в Европе не называет никаких рецептов, кроме очередных прений в Брюсселе и Страсбурге. Между тем, напрасны надежды воспользоваться свободой печати и слова, разрешением на создание своих политических объединений и партий, проведением референдумов, массовых манифестаций и т.п. Церковь затиснута среди более массивных и сильных блоков: бизнеса, политики, финансов, силовых структур, массовой культуры, медиа... Всегда существуют множество возможностей к косвенному принуждению через фабрикацию скандалов, оказание давления на инфраструктуру, урезывание ресурсов и т.д. Это осознание тупиковости обычного политического дискурса, невозможности to make politics, а только to take part in politics, причем very small part, почему-то не становится основанием для реализма митр.