Страница 14 из 63
52
презрѣло всю эту дивную красоту индивидуальнаго, Богомъ же созданнаго!...
Сліяніе съ Богомъ до потери личности, какъ я указывалъ, можетъ быть желаннымъ лишь для той стороны нашего существа, которая обращена къ Богу. Для себя я могу удовлетвориться имъ, я даже жажду и жду этого сліянія — да придетъ оно! Но другіе люди, которыхъ я люблю? Съ ихъ исчезновеніемъ никогда не помирится сердце, и единственный отвѣтъ, который разрѣшаетъ мнѣ требованія моего сердца, есть Откровеніе о личномъ безсмертіи, о воскресеніи плоти. И кто только услышитъ вѣсть эту, тотъ пойдетъ въ Церковь, чтобы опытно постигнуть силу и правду этой вѣсти.
Отчего же Толстой не пошелъ въ Церковь? Отчего не внялъ онъ словамъ Спасителя?
Не каждому изъ насъ дано вмѣстить все, не каждому изъ насъ дано въ полнотѣ вмѣстить всю сумму запросовъ ума и сердца, на которые отвѣчаютъ религія и наука. Какъ въ знаніи, такъ и въ вѣрѣ бываютъ широкіе и ограниченные запросы — и въ этомъ нѣтъ бѣды. Есть люди, для которыхъ центральное въ ученіи Христа — ученіе о томъ, какъ жить, — и для нихъ все Откровеніе о будущей жизни не является живой, животворящей перспективой; есть другіе, которые еще у̀же усвоиваютъ ученіе Христа: не только отвергаютъ они метафизику, но и изъ этики остановятся лишь на чемъ нибудь одномъ. Пусть! Да будетъ позволено каждому индивидуально и самостоятельно итти за Христомъ, какъ онъ разумѣетъ. Но именно въ силу этой индивидуальной ограниченности каждаго мы и находимъ восполненіе въ Церкви, которая въ полнотѣ хранитъ всю сокровищницу Откровенія; индивидуальная апперцепція ученія Христа вполнѣ законна до тѣхъ поръ, пока она не выдаетъ части за цѣлое, пока свое, ограниченное толкованіе она не выдаетъ за всю полноту Откровенія. А это именно и случилось съ Толстымъ. Если ему было радостно и легко жить съ тѣмъ, что онъ нашелъ въ Евангеліи — слава Богу; но когда онъ, опираясь исключительно на лично пережитой религіозный опытъ, попытался имъ освѣтить всю систему религіозныхъ проблемъ, онъ далъ и произвольное толкованіе Евангелія, и пантеистическое ученіе о Богѣ и мірѣ, и свою теорію о безсмертіи разумной жизни.
Не Толстой впервые почувствовалъ внѣвременный, безсмертный
53
смыслъ нравственной жизни: не говоря уже о восточныхъ религіяхъ, въ Европѣ Аристотель, съ его ученіемъ о вѣчности „дѣятельнаго разума“, стоицизмъ, средневѣковье, примыкавшее къ Аристотелю, особенно Аверроесъ, наконецъ пантеистическія системы новаго времени, — всѣ защищали ту же религіозно-философскую концепцію, что и Толстой. Но никто изъ защитниковъ пантеизма не выдавалъ его за ученіе Христа, Толстой же — и это замѣчательно и, если хотите, трогательно въ немъ — не могъ отойти отъ Христа, хотя на самомъ дѣлѣ вѣрилъ совсѣмъ не въ то, о чемъ училъ Христосъ.
Конечно, кое-гдѣ можно найти намеки на то, что Толстой, уже ставши на почву агностицизма, въ своихъ колебаніяхъ доходилъ до признанія индивидуальнаго безсмертія, — но чего никогда не могъ онъ понять, даже мистически — это воскресенія плоти. Для Толстого проповѣдь о воскресеніи Спасителя осталась, какъ для эллиновъ, безуміемъ... Со своимъ крайнимъ спиритуализмомъ Толстой не могъ понять метафизическаго смысла факта Воскресенія Христа, не могъ онъ оцѣнить всю глубину и цѣнность того, что даетъ этотъ фактъ для размышляющаго сознанія. Предпосылки, изъ которыхъ исходилъ Толстой, сдѣлали съ нимъ то же въ вопросѣ о воскресеніи плоти, что дѣлаетъ зачастую современная наука вообще съ религіозными проблемами. Какъ многіе ученые съ упорствомъ слѣпыхъ и глухихъ не видятъ и не слышатъ ничего, кромѣтого, что позволяютъ имъ видѣть и слышать ихъ мнимо безусловные принципы, такъ и Толстой, односторонне спиритуалистически понимавшій духовную жизнь человѣка, доходилъ до недопустимыхъ натяжекъ, лишь бы, оставаясь съ Евангеліемъ, отвергать воскресеніе.
Вспомнимъ ученіе Толстого о вѣчной жизни, раскрывающейся въ разумномъ сознаніи. Мы видѣли, что всецѣло отрывая ее отъ потока душевной жизни личности, Толстой вовсе не рѣшаетъ своей нравственной проблемы — связать конечное съ безконечнымъ, такъ какъ безсмертіе принадлежитъ у него не тому, что тоскуетъ и жаждетъ его, не конечному, не ограниченному, не личности, а тому, что безсмертно по самой своей природѣ, какъ внѣвременное бытіе, что безлично, универсально, тождественно во всѣхъ людяхъ. Безсмертіе поэтому и не можетъ быть задачей человѣческой дѣятельности, такъ какъ то, что жаждетъ безсмертія (личность), его
54
не получаетъ; единственное же разрѣшеніе проблемы, предлагаемое Толстымъ, заключается въ утвержденіи не того, что конечное связано съ безконечнымъ, а того, что, помимо конечнаго, въ насъ есть безконечное. Оно внѣ времени и въ этомъ смыслѣ всегда есть, но если намъ хочется актуально чувствовать себя неподвластными смерти, то мы и должны „развивать“ въ себѣ высшую жизнь, т. е. помогать ей осуществляться въ личной жизни. Рѣшается поэтому, какъ видимъ, не тотъ вопросъ, который возникаетъ въ нравственныхъ переживаніяхъ личности; вѣдь личность, и только она, спрашиваетъ себя: что мнѣдѣлать, чтобы моя дѣятельность имѣла неуничтожаемый и разумный смыслъ? На этотъ вопросъ не даетъ никакого отвѣта Толстой, хотя его далъ Христосъ въ ученіи о спасеніи. Добавлю: лишь та нравственная дѣятельность можетъ быть признана „разумной“, которая дѣлаетъ возможнымъ и нужнымъ мое усиліе, усиліе моей личности. Безсмертіе же, о которомъ учитъ — въ своихъ уклонахъ въ сторону пантеизма — Толстой, въ сущности недостижимо, потому что оно и безъ стремленія къ немуесть, было и всегда будетъ присуще тому безконечному, что есть въ насъ. Не личность спасается, по Толстому, а нужно спастись отъ личности...
Да, это единственный исходъ для Толстого: нужно запросы личнаго безсмертія, запросы моего участія въ безконечности подавить, устранить; безъ этого, Толстой это чувствовалъ, его ученіе не можетъ удовлетворить и его самого. Но если нравственная дѣятельность всегда возникаетъ какъ проблема личности, какъ служеніе лично пережитой и лично дорогой цѣли, — то очевидно, что ученіе Толстого не разрѣшаетъ той трагедіи, которую онъ самъ пережилъ до религіознаго переворота. Лишь личное безсмертіе дѣйствительно дѣлаетъ неизбѣжнымъ мою личную нравственную работу, лишь оно одно зажигаетъ нравственную энергію.
Но отдѣленіе разумной жизни отъ жизни личности не только этически безцѣльно, оно непроводимо и психологически. Внѣвременность характеризуетъ не только разумно нравственныя переживанія: она еще рѣзче нами чувствуется въ логическихъ операціяхъ. И если Платонъ, — съ которымъ вообще есть не мало пунктовъ сближенія у Толстого, — высоко цѣня этотъ внѣвременный характеръ высшей теоретической жизни, настолько рѣзко отдѣлялъ ее отъ опыта, отъ дѣйствительности, что иногда даже проникался презрѣніемъ къ действительному міру, — то уже реакція
55
Аристотеля показала, что логическія функціи нашего ума только на предметахъ опыта и могутъ обнаружить свою цѣнность. Христіанство, при всей своей духовности, также не отрывало людей отъ земли и учило не спасенію отъ личности, отъ плоти (какъ этому, напр., учили гностики[17], а преображенію плоти, спасенію и воскресенію ея. Въ этомъ смыслѣ христіанство всегда тяготѣло къ землѣ, къ дѣйствительности, оно признаетъ даже, если хотите, относительную правду матеріализма.
Но Толстой, съ характерной для него философской близорукостью, пытался оправдать отдѣленіе разумной жизни, отрывая ее отъ живого потока душевнаго бытія, — самъ не замѣчая того, что противорѣчитъ себѣ. Если она непроизводна, и если это позволяетъ ее отрывать, не нарушая ея реальности, отъ личности, то какъ понять, что личность переживаетъ какъ свою задачу то, что на самомъ дѣлѣ возникаетъ не въ ней? Я соглашусь съ непроизводностью всего содержанія разумной жизни (не только этической, но и теоретической), — но всякая высшая функція не можетъ быть оторвана отъ личности, которая ее чувствуетъ и переживаетъ какъ свою. И какъ возможно самосознаніе безъ высшей функціи разума? Толстой самъ превосходно развилъ эту мысль; какъ же не понялъ онъ, что то, что реально обусловливаетъ самосознаніе, лишь въ немъ себя и реализуетъ? Чѣмъ будутъ содержанія разумнаго сознанія безъ того „я“, которое ихъ переживаетъ?