Страница 31 из 63
И стряхнуть съ себя грѣхъ исторіи, социальный, а вмѣстѣ и свой личный грѣхъ невозможно никакимъ опрощеніемъ, никакимъ внѣшнимъ дѣйствіемъ, онъ изглаживается лишь покаяніемъ предъ Богомъ, искупается лишь Божественною кровію. Въ опрощеніи есть ложный и опасный уклонъ фарисейской самоправедности, умываніе рукъ неучастіемъ.
Если соціальный мотивъ опрощенія можно признать правильнымъ въ исходномъ пунктѣ и извращающимся лишь въ дальнѣйшемъ развитіи, то религіозный его мотивъ — исканіе Бога у мужика посредствомъ мужицкаго труда — намъ представляется прямо ложнымъ. Это народобожіе есть плохо прикрытое религіозное безсиліе, неспособность къ вѣрѣ при страстномъ стремленіи къ ней. Я думаю, что для Толстого это былъ лишь кратковременный переходный періодъ. Правда этого мотива въ томъ, что истинная вѣра добывается только жизнью, вынашивается въ жизненныхъ испытаніяхъ, и что истинная вѣра требуетъ новой жизни по вѣрѣ. Но совершенно ложно было бы однако обратное заключеніе, что достаточно барину взяться за соху или шило, чтобы обрѣсти отсутствующую
123
вѣру, какъ будто не существуетъ мужицкаго атеизма! Когда Толстой метался, задыхаясь одинаково и отъ безрелигіозной жизни и отъ религіознаго безсилія, онъ естественно схватился и за этотъ якорь, и въ ту минуту это, быть можетъ, ему и помогло. Однако слѣдуетъ безъ всякаго колебанія сказать, что это внѣшнее обращеніе сразу же создало вывихъ въ его отношеніяхъ къ православію и вообще церковному христіанству. Толстой если временно и принялъ православіе, то не ради его самого, а лишь въ качествѣ элемента своего народобожія. Православіе для него въ это время дѣйствительно имѣло значеніе аттрибута народности, какъ принадлежность народнаго быта, хотя это приписывается обыкновенно славянофиламъ. Но такое отношеніе къ православію есть, конечно, безсознательное надъ нимъ кощунство, которое позднѣе, освободившись отъ гипноза народобожія, Толстой замѣнилъ сознательнымъ кощунствомъ, имъ онъ какъ будто мстилъ православію за свою же собственную предъ нимъ вину.
Наиболѣе важнымъ и принципіально интереснымъ является вѣроучительный мотивъ проповѣди опрощенія, — ея связь съ христіанствомъ. Извѣстно, что Толстой опирается при этомъ почти исключительно на заповѣди Нагорной Проповѣди, къ которымъ онъ сводитъ почти все христіанство. Въ ученіи объ опрощеніи Толстымъ снова ставится и обостряется проблемахристіанскаго аскетизма. Огромное значеніе толстовства, какъ міровоззрѣнія аскетическаго, состоитъ въ обостреніи этой проблемы, заглохшей въ общественномъ сознаніи въ нашъ вѣкъ утилитаризма, эвдемонизма и матеріализма. Въ этомъ пунктѣтолстовство, повидимому, наиболѣе сближается съ христіанствомъ, притязая быть подлиннымъ, очищеннымъ отъ историческихъ наростовъ христіанскимъ ученіемъ, но въ немъ же оно глубоко отличается отъ христіанства, несмотря на всю видимость этого сближенія. Провести разграничительную линію между толстовствомъ и христіанствомъ въ этомъ вопросѣпредставляется дѣломъ далеко нелегкимъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ съ этимъ ученіемъ неразрывно связанъ огромной важности вопросъ о религіозной цѣнности культуры. Вотъ почему ученіе объ опрощеніи мы считаемъ самой важной и интересной стороной міровоззрѣнія Толстого, нервомъ всего его религіознаго дѣла.
124
V.
Въ Евангеліи, да и во всемъ Новомъ Завѣтѣ постоянно повторяется одна мысль: не премудрымъ и разумнымъ вѣка сего открыты тайны Царствія Божія, но младенцамъ (Мѳ. 11 25 Лк. 10 21). Дѣтямъ принадлежитъ Царствіе Божіе (Мѳ. 9 14 Мр. 10 14 Лк. 18 16). „И сказалъ (Господь): истинно говорю вамъ, если не обратитесь и не будете какъ дѣти, не войдете въ царствіе небесное“ (Мѳ. 18 3). „Кто не приметъ царствія Божія какъ дитя, тотъ не войдетъ въ него“ (Мр. 10 15 Лк. 18 17). Что значатъ эти слова? Сначала легче опредѣлить, чего они не значатъ. Господь, посылая учениковъ на проповѣдь, говоритъ имъ: „Вотъ, Я посылаю васъ какъ овецъ среди волковъ: итакъ, будьте мудры какъ зміи и просты какъ голуби“ (Мѳ. 10 16). Значитъ, голубиная простота не предполагаетъ непремѣнно простоты ума, но можетъ сочетаться съ зміиной мудростью, быть можетъ, даже предполагаетъ, обусловливаетъ ее. Эта простота, очевидно, не есть наивность невѣдѣнія или простоватость, — дѣтскій умъ у взрослаго человѣка. Отъ такого апоѳеоза глупости, опрощенія ума не даромъ предостерегается, въ лицѣ коринѳской общины, весь христіанскій міръ апостоломъ Павломъ: „Братія! не будьте дѣти умомъ: на злое будьте младенцы, а по уму будьте совершеннолѣтни“ (I Кор. 14, 20).
Итакъ, евангельская простота или дѣтскость имѣетъ не эмпирическое, но религіозно-метафизическое значеніе. Простота есть религіозное здоровье души, въ противоположность ея болѣзненной сложности, слѣдствію грѣха. Дѣтскость есть непорочная чистота Божьяго созданія, въ которомъ не обнаружила еще своей губительной силы стихія грѣха, въ этомъ и состоитъ неотразимая прелесть и очарованіе дѣтей[95]. Эта дѣтская чистота таитъ въ себѣ возможность безпредѣльнаго роста, развитія, усовершенствованія, съ особой высшей, безгрѣшной мудростью. Эту мысль о высшей, непорочной мудрости дѣтства пытался выразить Достоевскій въ сверхъестественно
125
геніальномъ своемъ Снѣ смѣшного человѣка; онъ подходитъ къ этому же вопросу и въ своемъ Идіотѣ. И не тотъ же ли мотивъ встрѣчаемъ мы и въ иконописи, гдѣ предвѣчный Логосъ, Богъ — Слово, изображается обыкновенно въ видѣмладенца или отрока?
Ставя дѣтское состояніе души кореннымъ условіемъ вступленія въ Царствіе Божіе, спасенія, Евангеліе разумѣетъ, очевидно, возстановленіе первозданнаго состоянія души, еще не познавшей добра и зла съ ихъ мучительной сложностью, и знающей только одно простое добро. Въ этомъ смыслѣ простота есть центральное понятіе христіанства. Спасеніе есть освобожденіе отъ грѣха, возвращеніе творенія къ его началу, хотя и послѣ опыта зла. Возможно-ли это для человѣка? Но „невозможное человѣкамъ возможно Богу“ (Лк. 18 27), вѣдь для того и приходилъ на землю Христосъ, чтобы положить начало новой жизни, новой твари, показать въ Себѣ Отца, и возвратить Ему заблудшихъ и погибшихъ дѣтей. Дѣтской простотѣ въ Евангеліи противополагается „міръ“ съ его непростотой и грѣховной сложностью, которая, когда проникаетъ въ душу, то разлагаетъ ея простоту, искажаетъ ее. „Міръ“ въ этомъ смыслѣ есть стихія грѣха, страстей, порока, хаоса, въ которомъ все перемѣшано, все сложно и нѣтъ ничего цѣльнаго. Любовь къ этому міру есть „вражда противъ Бога“. Объ этомъ „мірѣ“ сказано: „кто любитъ міръ, въ томъ нѣтъ любви Отчей“ (I Іо. 2 15). Это не тотъ міръ, который предназначенъ Богомъ для насажденія въ немъ рая, и для спасенія котораго онъ послалъ Сына Своего: „такъ возлюбилъ Богъ міръ, что отдалъ Сына Своего Единороднаго, дабы всякій, вѣрующій въ Него, не погибъ, но имѣлъ жизнь вѣчную.
Ибо не послалъ Богъ Сына Своего въ міръ, чтобы судить міръ, но чтобы міръ спасенъ былъ чрезъ Него“ (Іо. 3 16—17). Но тутъ же говорится: „мужайтесь: Я побѣдилъ міръ“ (Іо. 16 33). Иногда эти оттѣнки понятія о мірѣ, какъ Божьемъ твореніи и стихіи грѣха, совмѣщаются въ одномъ текстѣ, какъ въ Прологѣ Евангелія отъ Іоанна: „въ мірѣ былъ, и міръ чрезъ Него началъ быть, и міръ Его не позналъ“ (Іо. 1 10).
Эта двойственность состоянія міра и образуетъ естественную и необходимую основу христіанскаго аскетизма. Борьба съ міромъ приводитъ къ стремленію уйти отъ него, объявить ему войну, презрѣть
126
его утѣхи и хотя бы даже самыя естественныя стремленія. Это — стремленіе выйти изъ жизни ранѣе смерти, вырваться изъ времени и изъ исторіи, еще оставаясь въ нихъ. Для того, кто услышалъ небесные звуки, становятся скучны пѣсни земли, и для того, кто позналъ радость богообщенія, паденіемъ кажется всякое, даже и самое невинное мірообщеніе. Антитеза Бога и міра напрягается при этомъ до послѣдней степени, ради Бога отвергается міръ, такова основа христіанской аскетики. Первохристіане, ждавшіе съ часу на часъ міровой катастрофы и не замѣчавшіе этого міра, аскеты, бѣжавшіе отъ міра въ безплодныя пустыни, монашествующіе разныхъ временъ и народовъ, замыкавшіеся отъ міра въ пустынныхъ обителяхъ, странники, подвергавшіе себя добровольному нищенству, юродивые, отказавшіеся отъ всей своей эмпирической личности, всѣ они отвергаютъ міръ безъ всякихъ компромиссовъ съ нимъ. Они вмѣщаютъ заповѣди Нагорной проповѣди не какъ максимальныя требованія, страшныя и изнурительныя, но какъ естественныя послѣдствія однажды принятаго рѣшенія, просто на ихъ пути не встрѣчается ни собственности, ни судовъ, ни государства, ни хозяйственныхъ заботъ. Здѣсь достигается нездѣшняя легкость и свобода, которой мы, сыны земли, не вѣдаемъ. „Иго Мое благо и бремя Мое легко“. Но этой свободы достигаютъ только несеніемъ тяжкаго креста, который берутъ на себя эти добровольные мученики.