Страница 40 из 63
Два кризиса отдѣляютъ Толстого отъ многихъ десятилѣтій его художественной дѣятельности: сперва онъ не сумѣлъ высказать свою правду, какъ художникъ; потомъ не сумѣлъ ее возвѣстить міру проповѣдью. Какъ же не назвать Льва Толстого великимъ неудачникомъ тѣмъ, кто опредѣляетъ реальность дѣятельности по достиженію?
Но высокая правда ухода Толстого, того единственнаго поступка, который ждалъ отъ него весь зрячій міръ, какъ религіознаго
159
знаменія, заставляетъ насъ видѣть въ Толстомъ нѣчто бо́льшее, чѣмъ художника-проповѣдника. Этой высокою правдой впервые подлинно заговорилъ съ нами Левъ Толстой.
Все его художественное творчество могло бы быть религіознымъ громомъ и гласомъ, какъ творчество ветхозавѣтныхъ пророковъ Исаіи и Іереміи. Но послѣ Христа упразднились пророки. И потому религіозная правда этого творчества, выносящая его изъ всѣхъ рамокъ‚ заключается въ глухонѣмыхъ зарницахъ, которыми вспыхиваетъ подчасъ подсознательная глубина души князей Андреевъ, Безухихъ, Нехлюдовыхъ. (Недаромъ „Воскресеніе“ открывается съ безподобнаго описанія весенней грозы). Въ творчествѣ этомъ
„Однѣ зарницы огневыя, „Воспламеняясь чередой, „Какъ демоны глухонѣмые „Ведутъ бесѣду межъ собой“.
Тютчевъ.
Самъ Толстой-художникъ — глухонѣмой пророкъ: тщетно пророкъ пытался изречь свое слово въ искусствѣ: и искусство замолчало въ пророкѣ.
А когда пророкъ заговорилъ проповѣдью, обнаружилась ненужность самаго пророчествованія, ибо пророческій типъ есть типъ ветхозавѣтный: пророки до Христа — пророки Слова. Но Слово уже воплотилось, стало Плотью: реальность, подлинность воплощенія отрицалъ Толстой; отрицалъ онъ оттого, что хотѣлъ быть пророкомъ; не по гордынѣ и самонадѣянности хотѣлъ онъ пророчествовать: искренне видѣлъ онъ въ томъ свою миссію, не подозрѣвая, что со Христомъ самая эта миссія упразднена. Оттого то слова о воплощенной правдѣ пріобрѣтаютъ у Толстого такой отвлеченный характеръ. Привлекая, онъ отвлекалъ; и наконецъ, отвлекшись отъ своей отвлеченности, въ сущности замолчалъ Толстой проповѣдникъ.
„Мысль изреченная есть ложь“.
Эту правду онъ понялъ, какъ понялъ онъ и то, что вся его многословная жизнь — только опытъ молчанія. И когда это онъ понялъ, онъ пошелъ умирать: но смерть миновала его. И впервые лучъ какого-то огромнаго религіознаго дѣйствія освѣтилъ на
160
мгновенье сквозь Толстого Россію. Толстой на мгновенье сталъ подлиннымъ разрывомъ тучъ, повисшихъ надъ горизонтами нашей жизни.
Что же такое Толстой?..
По отношенію къ іерархіи существующихъ самодовлѣющихъ ценностей искусства, науки, философіи, общественности Левъ Толстой не можетъ помѣститься сполна въ тѣхъ строго размѣренныхъ категоріяхъ, сумма которыхъ и образуетъ критерій сужденій нашихъ о цѣнномъ. Іерархія цѣнностей напоминаетъ мнѣ строго разлинованный городъ, гдѣ рядъ параллельныхъ улицъ, соединенныхъ изрѣдка проспектами, символически обозначаетъ теоретически цѣнныя направленія развитія искусствъ, наукъ, философіи. Идя по улицѣ a, я никогда не приду въ b; выявляясь, какъ художникъ, я творю произведенія цѣнныя въ категоріи искусства подъ условіемъ невозможности творить философскія цѣнности. Въ этомъ смыслѣ въ общепризнанномъ городѣ культуры существуетъ рядъ параллельныхъ, непересѣкающихся улицъ искусства,науки, философіи, есть изрѣдка разрѣшенные переходы отъ одной улицы къ другой, но нѣтъ площади, къ которой стекаются улицы. Съ точки зрѣнія этой размѣренности Стефанъ Георге болѣе художникъ, нежели Левъ Толстой, ибо онъ удовлетворяетъ болѣе методологическимъ требованіямъ чистаго искусства; а вѣдь удовлетвореніе этимъ требованіямъ единственное обусловливающее начало для признанія произведеній искусства какъ эстетическихъ цѣнностей. Толстой не только художникъ: слѣдовательно онъ менѣе, чѣмъ художникъ, въ рамкахъ методологіи эстетики. На основаніи тѣхъ же сужденій Риккертъ болѣе его философъ, а Вирховъ — ученый.
Съ точки зрѣнія современной теоріи цѣнностей любой совершенный поэтъ, пишущій рѣдкими риѳмами, любой посредственный приватъ-доцентъ и любой заурядный соціологъ найдетъ себѣ мѣсто въ вышеупомянутой школѣ, и въ этомъ смыслѣ дѣятельность поэта, ученаго, соціолога опредѣлится, какъ дѣятельность цѣнная, дѣятельность же Толстого опредѣлится, какъ дѣятельность сравнительно безцѣнная: тотъ же великій смыслъ, который столь явно чувствуется въ личности Толстого, останется неопредѣлимымъ въ рамкахъ современнаго искусства, философіи, науки, общественности, государственности. Точка пересѣченія двухъ сторонъ дѣятельности Льва Толстого окажется за предѣломъ досягаемости: она невоплотима, и
161
въ этомъ смыслѣ не нужна. Наиболѣе дорогое въ Толстомъ окажется такъ вообще... душевнымъ паромъ. Конечно этого не скажетъ современный философъ, отрицающій Толстого-философа; онъ по современному выраженію оріентируетъ Толстого въ искусствѣ; но современный эстетикъ, читающій курсъ лекціи на основаніи разбора словесной инструментовки Георге, не встрѣтивъ этой инструментовки въ произведеніяхъ Льва Толстого, наоборотъ, оріентируетъ его внѣ эстетики, быть можетъ въ философіи; но это только потому, что онъ не философъ. И если бы встрѣтились три профессора — соціологіи, эстетики, философіи — въ разговорѣ другъ съ другомъ о Толстомъ, они старались бы сбыть Толстого другъ другу; всѣ трое сошлись бы на признаніи его цѣнности; но философъ утверждалъ бы цѣнность Толстого въ эстетикѣ, эстетикъ въ соціологіи, соціологъ въ философіи. Всѣ трое въ этомъ смыслѣ отказались бы отъ Толстого, сбывъ его религіи. Какъ отнеслись религіозные дѣятели къ Толстому, мы знаемъ: въ буквальномъ смыслѣ слова они сбыли его, изгнали за черту религіозной осѣдлости. И Толстой стоитъ предъ нами какимъ-то Вѣчнымъ жидомъ, неуспокоеннымъ изгнанникомъ изъ всѣхъ мѣстъ осѣдлости современной культуры и государства. Бѣлый лучъ соединенія культурныхъ путей при отрицаніи точки пересѣченія этихъ путей есть ультрафіолетовый, окуневидный, т, е. черный лучъ. И великій Толстой въ рамкахъ современной культуры есть Толстойтемный.
Сознаюсь, здѣсь сгущены краски: культурное сознаніе интеллигенціи всего міра пріемлетъ Толстого. Но эта пріемлемость Толстого есть пріемлемость сердца противъ культурной сознательности. А вѣдь въ теоретическихъ вопросахъ сердце молчитъ: и потому приемлемость Толстого міромъ есть только понятная, но не оправдываемая логикой непослѣдовательность міра сего.
Толстой — слишкомъ великая фигура въ жизни XIX столѣтія; и логика современности иногда меркнетъ въ ослѣпительныхъ лучахъ его славы — славы вопреки всему. Но если логика эта вынуждена подчасъ щадить Льва Толстого (ибо не щадя его, она рисковала бы быть отвергнутой ею управляемымъ міромъ), она жестоко не щадитъ тѣхъ, кто кажется современности менѣе замѣчательнымъ. И ея относительно правильный приговоръ обрушивается на Ницше. Что такое Ницше? Поэтъ — нѣтъ не поэтъ; чистый ученый? Еще того менѣе. Философъ? Но какой же Ницше философъ? Онъ не
162
усвоилъ Канта. И красный лучъ страданія, почіющій на Распятомъ Діонисѣ, оказывается ультрафіолетовымъ, т. е. чернымъ лучомъ. Ницше оказывается за чертою культурной осѣдлости. На основаніи тѣхъ же сужденій за чертою осѣдлости оказывается Вл. Соловьевъ, ибо онъ не чистый философъ: его метафизика уязвима логически, поэзія уязвима технически,мистика уязвима религіозно. И что всего ужаснѣй, это то, что возразить на подобную уязвимость Соловьева намъ нечего. Гуссерль, Когэнъ оказываются логически для меня правѣе его. И не только Гуссерль, Когэнъ, но и ихъ русскіе ученики. А въ техническомъ совершенствѣ стихотворной структуры правѣй Соловьева поэта оказывается... любой современный безусый юноша. Мистика Соловьева... Но откройте любого церковнаго мистика старыхъ временъ — и мистика Вл. Соловьева покажется... предосудительнымъ дилетантизмомъ... Имена Толстого, Ницше и Вл. Соловьева — имена нынѣ крупныя, ибо это все имена отошедшихъ: de mortuis aut bene aut nihil. И культурная „безсодержательность“ ихъ стыдливо замалчивается. Но тѣмъ болѣе подвергается культурному разгрому дѣятельность живыхъ. Вы послушайте только, что говорятъ о нынѣживущихъ Мережковскомъ и В. Ивановѣ[104]! „Мережковскій ни поэтъ, ни художникъ, ни проповѣдникъ: просто онъ легкомысленный публицистъ“. Въ эстетическихъ кружкахъ современности съ эстетическимъ правомъ противополагаютъ ему эстетически совершенныя...