Страница 43 из 63
Итакъ все то, что является черезполосицей нашей жизни, мы должны превратить въ подлинный катакомбный ходъ. Бѣгство Толстого изъ міра есть единственное реальное поученіе его намъ. Но куда изъ міра уйдешь, если нѣтъ катакомбы. Но, нѣтъ: катакомба есть у каждаго изъ насъ: ее нужно только сознать, расширить, превратить въ мѣсто встрѣчи: вѣдь и такъ мы — изгои: ни здѣсь, ни тамъ: ни въ языческой современности, ни въ далекомъ и угасающемъ прошломъ, ни въ слѣпительномъ будущемъ.
Ты пойми, мы ни здѣсь, ни тутъ: Наше дѣло такое бездомное. Пѣтухи — поютъ, поютъ, Но лицо небесъ еще темное.
Ницше, Толстой, Вл. Соловьевъ, Мережковскій и многіе другіе, имъ подобные, независимо отъ разности ихъ міровоззрѣній, насквозь проникнуты мыслью о безуміи и ужасѣ современности. Ницше проклинаетъ современность, Толстой устраиваетъ забастовку своимъ глухимъ молчаніемъ въ „Ясной Полянѣ“, Вл. Соловьевъ носится со своей утопіей теократіи, разочаровавшись въ которой, предвидитъ скорый конецъ всего, Мережковскій безпочвенно примиряетъ непримиримое: всѣони — князья удѣловъ подлинной культуры: и какъ смѣшны они въ полемикѣ другъ съ другомъ, предъ лицомъ одинаково ихъ всѣхъ непонимающей современности. И пока они разсказываютъ толпѣ о ими увидѣнныхъ Свѣтлыхъ Обителяхъ будущаго, эта толпа, считая себя обманутой ими, изгоняетъ ихъ за черту досягаемости. Разъединенные, порознь гибнутъ удѣльные князья арійской культуры, сраженные злыми стрѣлами ихъ обступающихъ варваровъ.
171
Неужели и мы, малые, слабые, послѣдуемъ ихъ примѣру, расточая силы свои
въ умныхъ Громкихъ разговорахъ И безплодно шумныхъ Безконечныхъ спорахъ.
Не лучше ли намъ оставить этотъ споръ славянъ между собою, — вопросъ, котораго не разрѣшатъ „они“, не лучше ли намъ, послѣдовавъ примѣру Толстого, отряхнуть отъ послѣднихъ словъ нашихъ прахъ Вавилона, чтобы въ тѣхъ послѣднихъ словахъ по новому встрѣтиться... за его предѣлами. Тамъ, въ мірѣ семъ, протечетъ некрикливая скромная наша работа, озаренная молитвеннымъ свѣточемъ катакомбы.
Андрей Бѣлый.
________
172
Н. А. Бердяевъ — Ветхій и Новый Завѣтъ въ религіозномъ сознаніи Л. Толстого.
____
О Львѣ Толстомъ писали очень много, слишкомъ много. Можетъ показаться притязательнымъ желаніе сказать о немъ новое. И все-же нужно признать, что религіозное сознаніе Л. Толстого не было подвергнуто достаточно углубленному изслѣдованію, мало было оцѣниваемо по существу, независимо отъ утилитарныхъ точекъ зрѣнія, отъ полезности для цѣлей либерально-радикальныхъ или консервативно-реакціонныхъ. Одни съ утилитарно-тактическими цѣлями восхваляли Л. Толстого, какъ истиннаго христіанина, другіе, нерѣдко съ столь же утилитарно-тактическими цѣлями, анаѳематствовали его, какъ слугу антихриста. Толстымъ пользовались въ такихъ случаяхъ какъ средствомъ для своихъ цѣлей, и тѣмъ оскорбляли геніальнаго человѣка. Особенно подверглась оскорбленію память о немъ послѣ его смерти, сама смерть его была превращена въ утилитарное орудіе. Жизнь Л. Толстого, его исканія, его бунтующая критика — явленіе великое, міровое; оно требуетъ оцѣнки sub specie вѣчной цѣнности, а не временной полезности. Мы хотѣли бы, чтобы религія Льва Толстого была подвергнута изслѣдованію и оцѣнена безотносительно къ счетамъ Толстого съ правящими сферами и безотносительно къ распрѣ русской интеллигенціи съ Церковью. Мы не хотимъ, подобно многимъ изъ интеллигенціи, признавать Л. Толстого истиннымъ христіаниномъ именно потому, что онъ былъ отлученъ отъ Церкви св.
Синодомъ, такъ же какъ не хотимъ по этой же причинѣ видѣть въ Толстомъ только слугу дьявола. Насъ интересуетъ по существу, былъ
173
ли Л. Толстой христіаниномъ, какъ онъ относился къ Христу, какова природа его религіознаго сознанія? Утилитаризмъ клерикальный и утилитаризмъ интеллигентскій намъ одинаково чужды и одинаково мѣшаютъ понять и оцѣнить религіозное сознаніе Толстого. Изъ обширной литературы объ Л. Толстомъ нужно выдѣлить очень замѣчательный и очень цѣнный трудъ Д. С. Мережковскаго „Л. Толстой и Достоевскій“, въ которомъ впервые по существу были изслѣдованы религіозная стихія и религіозное сознаніе Л. Толстого и вскрыто язычество Толстого. Правда, Мережковскій слишкомъ пользовался Толстымъ для проведенія своей религіозной концепціи, но это не помѣшало ему сказать правду о религіи Толстого, которую не затемнятъ позднѣйшія утилитарно-тактическія статьи Мережковскаго о Толстомъ. Все-же работа Мережковскаго остается единственной для оцѣнки религіи Толстого[105].
Прежде всего нужно сказать о Л. Толстомъ, что онъ — геніальный художникъ и геніальная личность, но онъ не геніальный и даже не даровитый религіозный мыслитель. Ему не дано было дара выраженія въ словѣ, изреченія своей религіозной жизни, своего религіознаго исканія. Въ немъ бушевала могучая религіозная стихія, но она была безсловесной. Геніальныя религіозныя переживанія и недаровитыя, банальныя религіозныя мысли! Всякая попытка Толстого выразить въ словѣ, логизировать свою религіозную стихію порождала лишь банальныя, сѣрыя мысли. Въ сущности Толстой перваго періода, до переворота, и Толстой второго періода, послѣ переворота, — одинъ и тотъ же Толстой. Міровоззрѣніе юноши Толстого было банально, онъ все хотѣлъ „быть, какъ всѣ“. И міровоззрѣніе геніальнаго мужа Толстого такъ же банально, онъ такъ же хочетъ „быть, какъ всѣ“. Разница лишь въ томъ, что въ первый періодъ „всѣ“ — это свѣтское общество, а во второй періодъ „всѣ“ — это мужики, трудящійся народъ. И въ теченіе всей своей жизни банально мыслившій Л. Толстой, желавшій уподобиться свѣтскимъ людямъ или мужикамъ, не только не былъ какъ всѣ, но былъ какъ никто, былъ единственнымъ, былъ геніемъ. И всегда были чужды этому генію религія Логоса и философія Логоса, всегда религіозная стихія его оставалась безсловесной,
174
невыраженной въ Словѣ, въ сознаніи. Л. Толстой — исключительно оригиналенъ и геніаленъ, и онъ же исключительно баналенъ и ограниченъ. Въ этомъ бьющая въ глаза антиномичность Толстого.
Съ одной стороны Л. Толстой поражаетъ своей органической свѣтскостью, своей исключительной принадлежностью къ дворянскому быту. Въ „Дѣтствѣ, отрочествѣ и юности“ обнаруживаются истоки Л. Толстого, его свѣтское тщеславіе, его идеалъ человѣка comme il faut. Эта закваска была въ Толстомъ. По „Войнѣ и миру“ и „Аннѣ Карениной“ видно, какъ близка была его природѣ свѣтская табель о рангахъ, обычаи и предразсудки свѣта, какъ онъ зналъ всѣ изгибы этого особаго міра, какъ трудно казалось ему побѣдить эту стихію. Онъ жаждалъ уйти изъ свѣтскаго круга къ природѣ („Казаки“) какъ человѣкъ слишкомъ связанный съ этимъ кругомъ. Въ Толстомъ чувствуется вся тяжесть свѣта, дворянскаго быта, вся сила жизненнаго закона тяготѣнія, притяженія къ землѣ. Въ немъ нѣтъ воздушности, легкости. Онъ хочетъ быть странникомъ и не можетъ быть странникомъ, не можетъ стать имъ до послѣднихъ дней своей жизни, прикованный къ семьѣ, къ роду, къ усадьбѣ, къ своему кругу. Съ другой стороны тотъ же Толстой съ небывалой силой отрицанія и геніальностью возстаетъ противъ „свѣта“, не только въ узкомъ, но и въ широкомъ смыслѣ слова, противъ безбожія и нигилизма не только всего дворянскаго общества, но и всего „культурнаго“ общества. Его бунтующая критика переходитъ въ отрицаніе всей исторіи, всей культуры.
Онъ, — съ дѣтскихъ лѣтъ проникнутый свѣтскимъ тщеславіемъ и условностью, поклонявшійся идеалу „comme il faut“ и „быть, какъ всѣ“, — онъ не зналъ пощады въ бичеваніи лжи, которой живетъ общество, въ срываніи покрововъ со всѣхъ условностей. Черезъ толстовское отрицаніе должны пройти дворянское, свѣтское общество и господскіе классы, чтобы очиститься. Толстовское отрицаніе остается великой правдой для этого общества. А вотъ еще толстовская антиномія. Съ одной стороны поражаетъ своеобразный матеріализмъ Толстого, его апологія животной жизни, его исключительное проникновеніе въ жизнь душевнаго тѣла и чуждость его жизни духа. Этотъ животный матеріализмъ чувствуется не только въ его художественномъ творчествѣ, гдѣ онъ обнаруживаетъ исключительно геніальный даръ проникновенія въ первичныя
175
стихіи жизни, въ животные и растительные процессы жизни[106], но и въ его религіозно-нравственной проповѣди. Л. Толстой проповѣдуетъ возвышенный, моралистическій матеріализмъ, животно-растительное счастіе какъ осуществленіе высшаго, божественнаго закона жизни. Когда онъ говоритъ о счастливой жизни, нѣтъ ни одного звука у него, который хотя бы намекнулъ на жизнь духовную. Есть только жизнь душевная, душевно-тѣлесная. И тотъ же Л. Толстой оказывается сторонникомъ крайней духовности, отрицаетъ плоть, проповѣдуетъ аскетизмъ. Его религіозно-нравственное ученіе оказывается какимъ-то небывалымъ и невозможнымъ, возвышенно-моралистическимъ и аскетическимъ матеріализмомъ, какой-то спиритуалистической животностью. Сознаніе его задавлено и ограничено душевно-тѣлеснымъ планомъ бытія и не можетъ прорваться въ царство духа.