Страница 48 из 63
191
Канту и Гарнаку. Толстой — грубый раціоналистъ въ отношеніи къ догматамъ, его критика догматовъ элементарно-разсудочная. Онъ съ побѣдоноснымъ видомъ отвергаетъ догматъ Троичности Божества на томъ простомъ основаніи, что 1 не можетъ равняться 3. Онъ прямо говорить, что религія Христа — Сына Божьяго, Искупителя и Спасителя, есть сумасшествіе. Онъ непримиримый врагъ чудеснаго, таинственнаго. Онъ отвергаетъ самую идею откровенія какъ безсмыслицу. Почти невѣроятно, что такой геніальный художникъ и геніальный человѣкъ, такая религіозная натура, былъ одержимъ такимъ грубымъ и элементарнымъ раціонализмомъ, такимъ бѣсомъ разсудочности. Чудовищно, что такой гигантъ, какъ Л. Толстой, свелъ христіанство къ тому, что Христосъ учитъ не дѣлать глупостей, учитъ благополучію на землѣ. Геніальная религіозная натура Л. Толстого находится въ тискахъ элементарной разсудочности и элементарнаго утилитаризма. Какъ религіозная личность это — нѣмой геній, не обладающій даромъ Слова. И эта непостижимая тайна его личности связана съ тѣмъ, что все существо его пребываетъ въ Отчей Ѵпостаси и въ душѣ міра, внѣ Сыновней Ѵпостаси, внѣ Логоса. Л. Толстой не только былъ религіозной натурой, всю жизнь сгоравшей отъ религіозной жажды, онъ былъ и мистической натурой въ особомъ смыслѣ.
Есть мистика въ „Войнѣ и мирѣ“, въ „Казакахъ“, въ его отношеніи къ первостихіямъ жизни; есть мистика и въ самой его жизни, въ его судьбѣ. Но мистика эта никогда не встрѣчается съ Логосомъ, т. е. никогда не можетъ быть осознана. Въ своей религіозной и мистической жизни Толстой никогда не встрѣчается съ христіанствомъ. Нехристіанская природа Толстого художественно вскрыта Мережковскимъ. Но то, что Мережковскій хотѣлъ сказать по поводу Толстого, тоже осталось внѣЛогоса, и христіанскій вопросъ о личности не былъ имъ поставленъ.
Очень легко смѣшать аскетизмъ толстовскій съ аскетизмомъ христіанскимъ. Часто говорили, что по своему моральному аскетизму Л. Толстой плоть отъ плоти и кровь отъ крови христіанства историческаго. Одни говорили это въ защиту Толстого, другіе ставили ему это въ вину. Но нужно сказать, что аскетизмъ Л. Толстого очень мало имѣетъ общаго съ аскетизмомъ христіанскимъ. Если брать христіанскій аскетизмъ въ его мистической сущности,
192
то онъ никогда не былъ проповѣдью обѣдненія жизни, упрощенія, нисхожденія. Христіанскій аскетизмъ всегда имѣетъ въ виду безконечно богатый мистическій міръ, высшую ступень бытія. Въ моральномъ же аскетизмѣ Толстого нѣтъ ничего мистическаго, нѣтъ богатствъ иныхъ міровъ. Какъ отличается аскетизмъ бѣдняжки Божьяго св. Франциска отъ толстовскаго опрощенія. Францисканство полно красоты и нѣтъ въ немъ ничего похожаго на толстовскій морализмъ. Отъ св. Франциска родилась красота ранняго возрожденія. Бѣдность была для него Прекрасной Дамой. У Толстого же не было Прекрасной Дамы. Онъ проповѣдывалъ обѣдненіе жизни во имя болѣе счастливаго, болѣе благополучнаго устроенія жизни на землѣ. Ему чужда идея мессіанскаго пира, которая мистически воодушевляетъ христіанскую аскетику. Моральный аскетизмъ Л. Толстого — это аскетизмъ народническій, столь характерный для Россіи. У насъ образовался особый типъ аскетизма, не аскетизма мистическаго, а аскетизма народническаго, аскетизма во имя блага народа на землѣ. Этотъ аскетизмъ встрѣчается въ формѣ барской, у кающихся дворянъ, и въ формѣ интеллигентской, у интеллигентовъ-народниковъ. Этотъ аскетизмъ обычно связанъ съ гоненіемъ на красоту, на метафизику и мистику, какъ на роскошь недозволенную, безнравственную. Этотъ аскетизмъ религіозно ведетъ къ иконоборчеству, къ отрицанію символики культа. Л. Толстой былъ иконоборцемъ.
Иконопочитаніе и вся связанная съ нимъ символика культа казалась безнравственной, непозволительной роскошью, запрещенной его морально-аскетическимъ сознаніемъ. Л. Толстой не допускаетъ, что существуетъ священная роскошь и священное богатство. Геніальному художнику казалась красота безнравственной роскошью, богатствомъ, недозволеннымъ Хозяиномъ жизни. Хозяинъ жизни далъ законъ добра, и лишь добро есть цѣнность, лишь добро божественно. Хозяинъ жизни не поставилъ передъ человѣкомъ и міромъ идеальный образъ красоты какъ верховной цѣли бытія. Красота — отъ лукаваго, отъ Отца лишь нравственный законъ. Л. Толстой — гонитель красоты во имя добра. Онъ утверждаетъ исключительное преобладаніе добра не только надъ красотой, но и надъ истиной. Во имя исключительнаго добра онъ отрицаетъ не только эстетику, но и метафизику и мистику, какъ пути познанія истины. И красота и истина — роскошь, богатство. Пиръ
193
эстетики и пиръ метафизики запрещенъ Хозяиномъ жизни. Нужно жить простымъ закономъ добра, исключительной моральностью. Никогда еще морализмъ не былъ доведенъ до такихъ крайнихъ предѣловъ, какъ у Толстого. Морализмъ становится страшенъ, отъ него дѣлается удушье. Вѣдь красота и истина не менѣе божественны, чѣмъ добро, не менѣе — цѣнности. Добро не смѣетъ главенствовать надъ истиной и красотой, красота и истина не менѣе близки къ Богу, къ Первоисточнику, чѣмъ добро. Исключительный, отвлеченный морализмъ, доведенный до послѣднихъ предѣловъ, ставитъ вопросъ о томъ, что можетъ быть демоническое добро, добро, истребляющее бытіе, понижающее уровень бытія. Если можетъ быть демоническая красота и демоническое знаніе, то можетъ быть и демоническое добро. Христіанство, взятое въ мистической его глубинѣ, не только не отрицаетъ красоты, но создаетъ невиданную, новую красоту, не только не отрицаетъ гнозиса, но создаетъ высшій гнозисъ. Красоту и гнозисъ скорѣе отрицаютъ раціоналисты и позитивисты и часто дѣлаютъ это во имя призрачнаго добра. Морализмъ Л. Толстого связанъ съ его религіей самоспасенія, съ отрицаніемъ онтологическаго смысла искупленія. Но аскетическій морализмъ Толстого одной лишь своей стороной обращенъ къ обѣдненію и подавленію бытія, другой своей стороной обращенъ онъ къ новому міру и дерзновенно отрицаетъ зло.
_______
Въ толстовскомъ морализмѣ есть начало косно-консервативное и есть начало революціонно-бунтарское. Л. Толстой съ небывалой силой и радикализмомъ возсталъ противъ лицемѣрія quasi-христіанскаго общества, противъ лжи quasi-христіанскаго государства. Онъ геніально изобличилъ чудовищную неправду и мертвенность казеннаго, оффиціальнаго христіанства, онъ поставилъ зеркало передъ притворно и мертвенно христіанскимъ обществомъ и заставилъ ужаснуться людей съ чуткой совѣстью. Какъ религіозный критикъ и какъ искатель Л. Толстой навѣки останется великимъ и дорогимъ. Но сила Толстого въ дѣлѣ религіознаго возрожденія исключительно отрицательно-критическая. Онъ безмѣрно много сдѣлалъ для пробужденія отъ религіозной спячки, но не для углубленія религіознаго сознанія. Нужно, однако, помнить, что
194
Л. Толстой обращался съ своими исканіями и критикой къ обществу или откровенно атеистическому, или лицемѣрно и притворно христіанскому, или просто индифферентному. Этому обществу нельзя было религіозно повредить, оно было ужъ совсѣмъ повреждено. А мертвенно-бытовое, внѣшне-обрядовое православіе полезно и важно было обезпокоить и взбудоражить. Л. Толстой самый послѣдовательный и самый крайній анархистъ-идеалистъ, какого только знаетъ исторія человѣческой мысли. Опровергнуть толстовскій анархизмъ очень легко, въ этомъ анархизмѣ соединяется крайній раціонализмъ съ настоящимъ безуміемъ. Но толстовскій анархическій бунтъ нуженъ былъ міру. „Христіанскій“ міръ до того изолгался въ своихъ основахъ, что явилась ирраціональная потребность въ такомъ бунтѣ. Я думаю, что именно толстовскій анархизмъ, по существу несостоятельный, — очистителенъ, и значеніе его огромно. Толстовскій анархическій бунтъ обозначаетъ кризисъ историческаго христіанства, перевалъ въ жизни Церкви. Бунтъ этотъ предваряетъ грядущее христіанское возрожденіе. И остается для насъ тайной, раціонально непостижимой, почему дѣлу христіанскаго возрожденія послужилъ человѣкъ, чуждый христіанству, весь пребывающій въ стихіи ветхозавѣтной, дохристіанской. Послѣдняя судьба Толстого остается тайной, вѣдомой лишь Богу. Не намъ судить. Л.
Толстой самъ отлучилъ себя отъ Церкви, и передъ этимъ фактомъ блѣднѣетъ фактъ отлученія его русскимъ Св. Синодомъ. Мы должны прямо и открыто сказать, что Л. Толстой ничего общаго не имѣетъ съ христіанскимъ сознаніемъ, что выдуманное имъ „христіанство“ ничего общаго не имѣетъ съ тѣмъ подлиннымъ христіанствомъ, для котораго въ Церкви Христовой неизмѣнно хранится образъ Христа. Но мы ничего не смѣемъ сказать о послѣдней тайнѣ его окончательныхъ отношеній къ Церкви и о томъ, что совершилось съ нимъ въ часъ смерти. По человѣчеству же мы знаемъ, что своей критикой, своими исканіями, своей жизнью Л. Толстой пробуждалъ міръ, религіозно заснувшій и омертвѣвшій. Нѣсколько поколѣній русскихъ людей прошло черезъ Толстого, росло подъ его вліяніемъ, и вліяніе это не дай Богъ отождествить съ „толстовствомъ“, — явленіемъ очень ограниченнымъ. Безъ толстовской критики и толстовскаго исканія мы были бы хуже и проснулись бы позже. Безъ Л. Толстого не сталъ бы такъ остро вопросъ о жизненномъ, а не