Страница 61 из 63
Не говоря о Маниловской несбыточности и нарочитой придуманности этихъ воздушныхъ замковъ, Толстой-Нехлюдовъ въ странномъ душевномъ ослѣпленіи забываетъ одинъ страшный фактъ: смерть. Какъ ни мечтателенъ князь, но вѣдь не можетъ же онъ серьезно надѣяться, что вѣчные боги, умиленные добродѣтельностью его Нехлюдовскаго потомства, одарятъ ихъ въ знакъ своего восторга безсмертіемъ и изведутъ изъ царства тлѣнія, смерти и времени въ новыя сверхчувственныя условія существованія? Но если и въ царствѣ небесномъ будетъ царить смерть, какая разница между нашимъ теперешнимъ міромъ и тѣмъ? Теперь на сто, а можетъ и на тысячу человѣческихъ смертей приходится одна смерть отъ убійства на войнѣ, тогда всѣсто и всѣ тысячу смертей будутъ „естественными“. Что же измѣнится? Одна сотая или одна тысячная зла. И неужели бочка дегтя станетъ сладкой отъ одной капли меда? Но, можетъ-быть, со смертью нужно „примириться“ и признать ее явленіемъ нормальнымъ и благодарить Хозяина за это мудрое и благодѣтельное установленіе? Но тогда
244
почему же не благодарить этого же самаго Мудраго Хозяина за войны, Имъ посылаемыя, и за вражду, Имъ попускаемую, — почему не признать войну явленіемъ глубоко нормальнымъ и столь же естественнымъ, какъ дыханіе, какъ зарожденіе жизни, какъ смерть?
Церковь отрицаетъ въ корнѣ нормальность нашего міра. Ея цѣль — не частичныя реформы міра, не лѣченіе пластыремъ и настойками, а преображеніе міра. Весь строй нашей жизни грѣховенъ и ненормаленъ. Изъ эмпирическаго тлѣннаго материала нашего міра нельзя построить селеній вѣчныхъ и чертоговъ небесныхъ. Сказать: смерть нормальна, а война ненормальна, это значитъ сказать двойную ложь: и моральную, и фактическую. Ибо смерть совершенно непріемлема духомъ человѣческимъ, духомъ Божьимъ въ человѣкѣ. Ибо, съ другой стороны, въ природѣ, въ растительномъ и животномъ мірѣ, война есть „нормальнѣйшее“ и распространненнѣйшее явленіе. Нехлюдовъ думаетъ, что война придумана людьми, потому ее можно и „отдумать“. На золотомъ сердцѣ человѣка „кто-то“ поставилъ грязное пятно, но стоитъ только захотѣть, и пятно можно снять и не будетъ больше войнъ и останется чистое золото. Въ сущности зла нѣтъ, а есть недоразумѣнія, которыя могутъ быть устранены письменной проповѣдью Нехлюдовыхъ и Чертковыхъ въ разныхъ концахъ свѣта. Церковь же говоритъ о глубочайшемъ грѣхѣ веего міра, и война среди тьмы человѣческой жизни не только не есть самое темное мѣсто, но, наоборотъ, можетъ-быть, свѣтлѣе другой обычной тьмы, и часто служитъ необходимымъ средствомъ для разсѣянія мрака непереносимаго, для перехода въ болѣе сносное состояніе.
Нехлюдовъ думаетъ, что когда сердце его преисполнено „добродѣтели“ и онъ уже бросилъ курить, пить и прелюбодѣйствовать, то онъ „ходитъ въ свѣтѣ“ и спѣшитъ это свое хожденіе указать какъ примѣръ всѣмъ находящимся во „тьмѣ“. Церковь же по примѣру Евангелія любитъ грѣшниковъ, — въ сердцѣ одного дяди Ерошки, на совѣсти котораго лежитъ не одно человѣческое убійство, можетъ оказаться больше чистаго „золота“, чѣмъ въ Нехлюдовыхъ всего міра, взятыхъ вмѣстѣ. Въ способѣ и духѣ оцѣнки лежитъ сущность разногласія. Для прямолинейнаго пфулевскаго ума Толстого-Нехлюдова война — предѣлъ ужаса и преступности. Для Церкви же предѣлъ зла и грѣха — въ глубинахъ человѣческаго и мірового сознанія, въ которыхъ дѣйствуетъ Духъ зла, и война
245
поэтому становится явленіемъ вторично и третично производнымъ и въ своемъ эмпирическомъ видѣ можетъ служить торжеству Добра и попранію Зла.
Мы остановились подольше на анализѣ Нехлюдовскаго отношенія къ войнѣ, потому что Толстой особенно на немъ настаиваетъ. Противоставляя Нехлюдовскую прямолинейность сложности церковно-христіанскаго жизнечувствія, мы тѣмъ самымъ не вышли изъ предѣловъ темы: анализа двухъ стихій въ Толстомъ. Ибо сложность церковно-христіанскаго жизнепониманія есть та самая сложность, которую прекрасно чувствуетъ и знаетъ геніальный художникъ. Толстой-художникъ свидѣтельствуетъ, что жизнь несоизмѣрима съ пфулевскимъ разумомъ, что сложность ея непередаваема ни въ какомъ логическомъ разсужденіи, что въ ея неизслѣдимыя глубины можно проникать лишь подъ водительствомъ сверхразсудочнаго сцѣпленія образовъ. И когда, свободный отъ Нехлюдовщины, онъ мудро слѣдуетъ внушеніямъ своего генія, — онъ пишетъ „Войну и миръ“ — лучшее художественное опроверженіе своихъ будущихъ умствованій о войнѣ.
Толстой съ несравненной силой показываетъ, что историческія событія не подвластны волѣ отдѣльныхъ людей, что есть нѣчто Высшее, Непостижимое въ движеніяхъ и столкновеніяхъ народовъ. Если это высшее несводимо на произволъ правителей и царей, если Толстой издѣвается надъ мнимой увѣренностью Наполеоновъ и Пфулей, которые думаютъ, что они правятъ событіями, а не событія ими, — то не смѣшонъ ли Нехлюдовъ, который мечтаетъ своимъ недѣланіемъ передѣлать міръ и своимъ немощнымъ словомъ измѣнить объективный и таинственный ходъ исторіи? Съ точки зрѣнія „Войны и мира“ Нехлюдовъ — это маленькій Наполеонъ наизнанку. Наполеонъ „переворачивалъ міръ“ изъ честолюбія и для славы. Нехлюдовъ хочетъ сдѣлать то же самое, т. е. перевернуть міръ, тѣми же самыми личными средствами, но только изъ „высшихъ“ соображеній и ради добродѣтели. Но никто лучше и очевиднѣе Толстого не показывалъ, что „переворачиваніе міра“ есть театральное предпріятіе, что исторія — не пустая арена для честолюбивыхъ жестовъ Наполеона или для добродѣтельныхъ манифестацій князя Нехлюдова, а нѣкій живой, безконечно-сложный потокъ, таинственно руководимыйнеисповѣдимымъ Провидѣніемъ Онъ имѣетъ свои великія цѣли, скрытая и отъ участниковъ историческихъ
246
событій, отъ позитивныхъ историковъ и доступныя лишь второму художественному и религіозному зрѣнію геніальнаго творчества и дѣтской непосредственной вѣры.
————
Нетрудно было бы продолжить предложенный здѣсь анализъ столкновенія двухъ стихій въ Толстомъ и показать, что Нехлюдовское отрицаніе таинства брака и таинственнаго смысла влюбленности и любви отвергается художникомъ-Толстымъ, что Нехлюдовская критика искусства есть совершенная безсмыслица передъ грандіознымъ фактомъ художественнаго творчества Толстого, что нехлюдовскому космополитизму и воляпюковской отрѣшенности отъ своей національности противостоитъ цѣломудренно-скрываемый, но страстный и яркій патріотизмъ автора „Войны и мира“. Но время кончать...
Невысказанная трагедія жизни Толстого состоитъ въ скрытомъ, но постоянномъ столкновеніи въ немъ двухъ стихій: художественной и разсудочной. Если въ первой стихіи онъ геніаленъ, то во второй упоренъ. Если въ художественномъ періодѣ своей жизни онъ съ божественной щедростью разсыпаетъ дары своихъ созерцаній и своихъ вдохновеній, то въ періодѣ разсудочномъ онъ съ нехлюдовскимъ упрямствомъ „претъ противъ рожна“ и, не смущаясь безплодіемъ и явнымъ оскудѣніемъ своего духа, ни за что не хочетъ сознаться въ главномъ своемъ грѣхѣ: въ волевомъ избраніи пфулевскаго ума за высшаго судью и за высшій авторитетъ. Когда Толстой въ своихъ исканіяхъ подошелъ къ Церкви, — этой единственной носительницы Смысла и Логоса среди всеобщего хаоса и безсмыслія жизни, — гордыня, въ немъ жившая, удержала его отъ полнаго, смиреннаго и любовнаго сліянія съ вѣрующими. Это нѣмое событіе жизни Толстого оказалось самымъ трагическимъ изъ всего имъ пережитаго и безконечно значительнымъ. Стихія художественная не только принимала Церковь, но и требовала ея, какъ своего завершенія, какъ своего вѣнца. Стихія художественная широко открывала глаза Толстого на міръ, и онъ видѣлъ святость, таинственность и неизбѣжность Церкви. И вотъ, отвергая Церковь актомъ неосмысленной, хаотической воли, Толстой тѣмъ самымъ отвергалъ и убивалъ въ себѣ художественную стихію.
247
Возставая противъ Церкви, онъ долженъ былъ возстать противъ самого себя, призвать на помощь имъ же осмѣянный пфулевскій умъ, а дядю Ерошку сковать Нехлюдовымъ. Жизнь Толстого съ конца 70-хъ годовъ, — это непрерывное духовное самоубійство, постоянная плѣненность его орлинаго духа добровольно надѣтыми путами. Онъ отвергъ Церковь, и Россія потеряла художника несравненной силы. Но Церковь онъ не только отвергъ; онъ больно ушибся объ нее, и всю жизнь у него болѣло ушибленное мѣсто и онъ съ неразуміемъ истиннаго ребенка билъ ушибившее мѣсто. Болѣе тридцати лѣтъ онъ пишетъ все объ одномъ, — о недостаткахъ церковнаго ученія; все разрушаетъ и разрушаетъ и никакъ разрушить не можетъ. И духовная трагедія этой жизни закончилась скорбной смертью. Духъ Толстого готовъ былъ разбить свой добровольный плѣнъ, сдѣлалъ нѣсколько величественныхъ орлиныхъ взлетовъ — и изнемогъ... То, что онъ культивировалъ въ себѣ, уже успѣло отложиться во внѣ, и когда онъ въ предсмертномъ порывѣ готовъ былъ освободиться отъ Нехлюдовщины внутренней, его сковала и окружала Нехлюдовщина внѣшняя, и онъ умеръ непримиренный ни съ русскимъ народомъ, ни съ православной Церковью, ни съ художественной стихіей, въ которой благодатью Природы былъ призванъ творить и учить.