Страница 6 из 8
Можно подозревать, что эти иностранные костюмы имеют свой таинственный язык, на котором враждебные умы вызывают русский народ на какую-то ужасную драму. У них все имеет свое значение. Были примеры, что тревожный дух смятенных народов заранее высказывался то в странных покроях одежд, то в головных повязках, то в уборе волос, то в каких-нибудь цветах...
Непонятно, скажут, каким образом иностранная одежда может иметь влияние на нравственное чувство. Непонятно и то, как вместе с вещественным впечатлением или ощущением рождается в душе соответственная впечатлению мысль; однако же в этом нет никакого сомнения. Символический язык доступен нам, как и членораздельный. Костюмы - те же символы: в них можно видеть постепенный ход и развитие образованности, вкуса и самых страстей; одежда еще в глубокой древности почиталась одним из отличительных признаков нравственных качеств человека: одеяние мужа, и смех зубов, и стопы человека возвестят яже о нем (Сир. 19, 27). Следовательно, и наоборот - костюмы могут воспроизвесть в сознании то, что ими обнаруживается - тем более, что в сердце нашем есть природное сочувствие ко всему, что особенно затрагивает какую-либо нашу страсть.
Притом не забудьте, что, изменяя национальную свою одежду на иноземную, вы переноситесь как бы в чужой свет, вам представляются новые потребности, новая форменность, новый порядок вещей, новые условия этикета; вы подчиняетесь иноплеменному вкусу и образу мыслей, который, может быть, противен и правилам веры, и обычаям ваших соотечественников. Этот процесс приспособления к иноземному, конечно, поведет вас еще далее - и вы получите, наконец, другую настроенность, другой образ жизни. Потому-то между народами, от незначащих вначале нововведений или изменений почти всегда следовали великие перевороты!
Судите после сего, в какое искусительное положение поставляются девицы, украшаясь такими одеждами, которые очевидно выходят из пределов скромности и более приноровлены к действиям театральным, нежели к местным нуждам и обыкновенным занятиям семейной жизни. Если и конь, говорят, гордится своим украшением, то какое впечатление должны произвесть такие одежды на природную восприимчивость юной девицы!
Светские книги
По мере того, как распространяется чтение книг сего рода, вера видимо везде оскудевает: вот уже и в мастерских слышится язык кощунства!
Кроме того, книги эти страшно загрязнены драмами преступной любви: в них обнаруживается то, чего девицам и знать не следует; а, между тем, они увлекают пытливость юного возраста живым интересом. Кто спасет беззащитное сердце от этого утонченного яда, особенно когда и чувство веры будет в нем подавлено? Вот сокровенные, очень редко постигаемые, причины юношеской скороспелости, умничанья не по летам, опытности в пороках, безнравственности при наружном благоприличии! Вот причины, от которых многие юноши преждевременно чахнут в силах душевных и телесных, как жертвы тайных пороков!
Все, что целые годы назирала и охраняла матерняя любовь, отеческое попечение, бдительность наставников - все это в несколько часов разрушается иногда одною пагубною книгою! Кто может поручиться, что от подобных книг не потерпит такого же крушения и юная девица? Ее и то уже поставляет на путь погибели, если она втайне услаждается соблазнительными сценами. - Ей нельзя уже быть чистою ни пред Богом, ни в собственных своих глазах. Она, конечно, прикрывается еще личиною благонравия; но этот покров для проницательного глаза слишком прозрачен. Страстные движения сердца, равно как и его нечистота, обнаруживаются в девице столь же естественно, сколь естественно выражаются в чертах лица мужчины, в его словах, голосе и поступи телесная сила и твердость характера. Поэтому самое лучшее украшение девицы и верный залог будущего ее счастия есть невинность.
Какая должна быть дисциплина при воспитании девиц?
Одним словом, необходимо устранять от них все случаи и поводы к претыканиям.
Нынешняя педагогика, конечно, не согласна с такими мерами; она хотела бы, чтобы дети восходили к добродетели не принужденно, или механически, а свободно и с полным сознанием ее достоинства. Потому-то она и не стережет детей так строго, как стерегли их древние, но предоставляет им опытно познавать себя и неразлучные с их возрастом опасности, вводит их преждевременно в борьбу с соблазнами, чтобы самою борьбою с ними развить и укрепить духовные и нравственные силы их. Но не опасна ли такая попытка? Если и в зрелом возрасте, и при опытном познании себя, весьма немного бывает таких людей, которые с непреоборимою твердостию противостоят искушениям со стороны соблазнов, то как полагаться в этом на возраст юный, ни в чем не искусившийся и ко всему доверчивый?
Дети, еще прежде чем начинают сознавать себя, подвергаются действиям соблазна; так что, когда приходит сознание, они бывают уже вполовину испорчены. Разве можно думать, что человечество, против прежних времен, более усовершенствовалось и далеко ушло вперед? Не говоря о древних христианах, сравните с настоящим поколением ваших предков -и вы увидите, что превосходство-то на их стороне; увидите, какая была твердость в их характерах, какая точность в исполнении уставов Святой Церкви, какое благородство во взаимных отношениях, какое чинопочитание, какое уважение к старшим, какая добросовестность во всем! Одним словом, увидите резкую противоположность нынешнего с прошедшим! Отчего же это? - Оттого, что нынешнее воспитание много ослаблено обычаями иноземными, тогда как предки наши воспитывали детей по указанию святой веры в духе народном; строго смотрели за их поведением и всегда держали их под грозою.
Вот всегдашнее их правило: не преставай младенца наказывати: аще бо жезлом биеши его, не умрет (от него): ты бо побивши его жезлом, душу же его избавиши от смерти (Притч. 23, 13-14). Путь, ведущий к добродетели, вначале крут, ухабист и неприступен - много требуется поту и усилий, чтобы взойти на вершину ее. Посему, доколе дети не освоятся и не свыкнутся с добродетелию, приходится вести их иногда против их воли. Всякое бо наказание, - по слову учителя языков, - в настоящее время не мнится радость быти, но печаль: последи же плод мирен наученым тем воздает правды (Евр. 12, 11). Судя по духу времени и его горьким проявлениям, ныне приличнее было бы еще более усилить надзор над детьми, чем попускать в этом отношении какое-либо послабление или слишком полагаться на доброе расположение их сердца.
И Священное Писание говорит наследник, доколе в детстве, ничем не отличается от раба, хотя и господин всего: он подчинен попечителям и домоправителям до срока, отцом назначенного (Тал. 4, 1-2). И в самой природе- чем нежнее и благороднее плод, тем заботливее он укрывается и защищается. Возьмите, например, пшеничное зерно: мало того, что оно повито плевою, ему служит еще охранением колючее остие, чтобы ни птицы не похитили, ни солнечный зной не опалял его. Все произведения природы родятся и воспитываются в неведомой тайне. Тайна едва ли не первое условие их совершенства. Алмаз не был бы таким, если бы природа не заключила его в подземные свои тайники; там он оселся, окреп, окристаллизовался и стал пригоден на все высокие потребы. Таково-то должно быть и воспитание девиц.
Девицы, чем неразлучнее с семейным своим кругом, чем удаленнее от этих блестящих сцен света, чем в большей возрастают простоте сердца, без всяких притязаний на искусство нравиться, тем они прекраснее, тем невиднее и, следовательно, тем счастливее и для общества полезнее. И крины, растущие в долинах и никем не замечаемые, не долее ли сохраняют ароматическую свою свежесть, чем те, которые красуются на видном месте, или при пути, где от зноя, ветра и частого приражения путников, они преждевременно блекнут и засыхают? Неизвестность - самая надежная защита для девицы.
Он приходит к ней на помощь прежде, чем она начинает сознавать себя. Ослаблять это благодетельное чувство - значит разрушать ограждение самой природы. Потому-то природа, преимущественно пред мужчинами, и наделила женщин стыдливостью, чтобы сделать их менее доступными приражениям соблазна и облегчить для них борьбу с искушениями, которые были бы неудобовыносимы, если бы женщины, по скромности своей, не держали себя в некотором отдалении от мужчин. Поэтому стыдливость должно бы еще более развивать в девицах. "Чти, милая дочь, это прирожденное чувство, - говорит один иностранный нравоучитель, - и берегись истребить его. Тогда ты не сделаешься презренною в собственных твоих глазах, пред твоим ролом и даже пред самыми презреннейшими из мужчин. Удаляйся сообществ, в которых забываются правила благопристойности; удаляйся разговоров, даже с твоими подругами и приятельницами, от которых ты по справедливости должна была бы краснеть, если бы кто третий подслушал их; удаляйся льстецов, которые представляются восхищенными твоею красотою, тогда как в самом деле они имеют только в виду, как бы мало-помалу возбудить в тебе склонность, чрез которую ты, забыв себя, должна, наконец, сделаться добычею нечистых своих пожеланий.