Обожение человека

Григорий Палама не описывает практическую жизнь христиан в больших трактатах, посвященных в основном фундаментальным богословским вопросам, — она подробно разбирается в гомилиях, произнесенных в фессалоникийских храмах. Будучи архиепископом этого города, святитель Григорий непосредственно сталкивался с повседневными проблемами своей паствы и должен был их разрешать.

В этот период его жизни было написано и «Де- сятословие христианского законоположения, или Нового Завета» — свод христианской морали[198], использующий как отправную точку Моисеево деся- тословие. Первое и самое важное в «Десятосло- вии…» — совершенная любовь к Богу, призывающая человека исполнять Его заповеди[199]: «Только Его ты будешь любить и Ему одному будешь поклоняться всем помышлением твоим и всем сердцем твоим и всей силой твоей. И будут слова Его и повеления в сердце твоем, чтобы ты исполнял их, и изучал их, и говорил о них»[200].

Любовь к Богу — источник всякой добродетели, а любовь к миру — корень всякого зла. Это два полюса, определяющие нравственное содержание человеческой жизни. Человек любит мир, потому что любит свое тело, а любовь человека к своему духу, то есть к душе, порождает в нем любовь к Богу[201].

Определенное сходство существует между добрыми делами и любовью к Богу. Человек, борясь со страстями и ведя добродетельную жизнь, возделывает в себе любовь к добру и к источнику добра — Самому Богу. По словам Христа, кто любит Бога — соблюдает Его заповеди и кто соблюдает их — любит Бога (Ин. 14, 21, 23)[202]. Любовь к Богу — начало, середина и вершина нравственной жизни верующего[203].

От любви к Богу рождается любовь к ближнему — признак любви верующего ко Христу[204] и начало всех добродетелей в отношении к людям[205]. Таким образом, христианское учение о любви — не какие- то туманные богословские идеалы, основанием для него служит живой Бог, Бог любви, и доказательством этого учения в мире служит любовь к ближнему.

Рассматривая вторую заповедь Моисея: «Не делай себе кумира и никакого изображения… не поклоняйся им и не служи им» (Исх. 20, 4—5), Палама говорит о значении почитания икон и святых мощей и отмечает, что через иконы люди поклоняются «Создавшему нас изначально по Своему образу и в последние дни по неизреченному человеколюбию благоволившему восприять Свой образ в нас и по нему ставшему описуемым»[206]. Поклонение мощам святых основано на их связи с обоживающей благодатью, срастворившейся со всем человеком и не покидающей его тела после смерти; благодать остается в теле, как и божество Христа не оставило Его плоти во время крестной смерти, но пребывало в ней[207].

Исходя из третьей заповеди Моисея: «Не произноси имени Господа Бога твоего напрасно» (Исх. 20, 7) и заповеди Христа: «Не клянись вовсе» (Мф. 5, 34), Григорий Палама советует совсем отказаться от клятв, так как всегда существует опасность нарушения клятвы, а клятвопреступление по сути своей — отречение от Бога. Христианам же, давшим клятву и исполнившим обещанное, все равно следует просить у Бога прощения в этом грехе, ибо они преступили заповедь Божию[208].

Как евреи обязаны были соблюдать субботу, так верующие во Христа должны почитать воскресенье. Воскресенье у христиан — день, в который Христос восстал из мертвых, предварив общее воскресение всего человечества. Подобно другим отцам Церкви, Григорий Палама придает воскресенью, или восьмому дню, эсхатологическое значение[209], как образу общего воскресения, когда «всякое земное дело прекратится». Это образ начала нового века, предвещаемого в период пятидесятницы. А век настоящий символизируется Великим постом — временем борьбы и скорбей[210]. Как к образу начала нового века, к воскресенью нужно готовиться: нравственно совершенствоваться через причастие и жизнь по заповедям[211].

Почитание отца и матери (см. Исх. 20, 12) — важная обязанность христианина, и любовь к ним должна для него стоять на втором месте после любви к Богу, ибо после Творца они — вторая причина его жизни. Однако любовь к родителям должна включаться в любовь к Богу и определяться ею. Если любовь к родителям препятствует ей, христианин должен не только предпочесть любовь к Богу, но и избегать во имя Его родственных и дружеских связей, и даже возненавидеть их во имя Его (Лк. 14, 26—27)'. Если верующие должны любить и почитать родителей по плоти, то тем более должны они любить и почитать своих духовных родителей, приведших их от тления и обольщения века сего к воскресению и истинной жизни[212].

Касаясь заповеди: «Не прелюбодействуй» (Исх. 20, 14)[213], Григорий Палама говорит о высоте девственной жизни, позволяющей полностью посвятить себя Богу. В аскетической традиции девственная жизнь рассматривается эсхатологически, ибо по существу это жизнь будущего века и Царствия Небесного уже в этой жизни: «Итак, кто хочет быть как ангел Божий и здесь быть подобным сынам оного воскресения, тот праведно делает себя выше телесного смешения»[214].

Девственники подражают не просто ангелам, но Самой Святой Троице: «… Им [ангелам] уподобляется с телом, насколько возможно, прилепляющийся девству, прежде же сих — прежде всех веков девственно родившему Отцу, и девственному и из девственного Отца в начале Происшедшему чрез рождение и в последние веки от Девственной Матери плотию Рожденному, и от единого Отца не чрез рождение, но чрез исхождение происходящему неизреченно Духу»[215].

Брак, установленный на земле из‑за непослушания наших прародителей[216], допускается и благословляется Богом, но он не является идеальным путем к совершенству[217], ибо, связывая человека заботами, он затрудняет стяжание добродетелей.

Исполнением Божиих заповедей верующий приближается ко Творцу и уподобляется Ему, а нарушением их отдаляется от Бога, становясь «сыном диавола»[218]. Например, убийство и клевета — не просто нарушение заповедей, это подчинение сатане. Убийца своим действием доказывает, что он чужд Богу, дающему жизнь даже мертвым, и усыновляется «человекоубийце». И клеветник похож на диавола, оклеветавшего Бога пред Евой[219].

Чтобы сообразовать свою волю с волей Бога и начать жить по Его заповедям, христианин должен обучать себя. Тем не менее подчинение Божией воле самопонуждением еще не является идеалом нравственной жизни, хотя это важная и необходимая подготовка к жизни во Христе. Высшее нравственное состояние — бесстрастие — рождается отвержением зла, исполнением заповедей и постоянной и добровольной верностью Богу. Бесстрастия могут достичь и христиане, живущие в миру, но преимущественно оно свойственно удалившимся от мира[220]. Однако в любом случае оно недостижимо без напряжения, постоянных подвижнических трудов и молитвы.

Аскетическое делание и бесстрастие

Григорий Палама многократно отмечал, что беспопечительность и уход из мира облегчают человеку достижение совершенства и богоподобия. Слово «мир» у святителя обычно имеет отрицательный смысл. Мир несправедливости, зла, мир как духовная характеристика падшего человека лежит во зле (1 Ин. 5, 19), и диавол правит им. Христианин, стремящийся к соединению с Богом и обоже- нию, должен порвать все связи с таким миром. Бегство из мира означает избавление от неправды и диавола; это не отрицание божественного творения, а отказ от злоупотребления им и его обожествления[221]. Григорий Палама советует покинуть мир не только духовно, но и физически. Физический уход от мира — это лишь более решительный и полный духовный уход.

Сотворенный Богом мир не заслуживает презрения и ненависти, он находится не во власти диавола, а управляется Божиим промыслом[222]. Как чадо Божие, христианин имеет полное право во благо пользоваться миром, в который его поместил Бог. Однако в мире человек сталкивается с ложью диавола. Уже в раю сатана воспользовался Божиим творением для обмана человека.

Чтобы понять смысл аскетической жизни, необходимо вспомнить о трагедии грехопадения и радости воскресения. По существу, аскетизм — это переживание и преодоление скорби грехопадения в надежде на воскресение. В аскетизме нам открывается возможность испытать в этом мире смерть как жизнь в Господе. Пост, несение тягот, молчание, плач и другие лишения и скорби монастырской жизни имеют глубокое эсхатологическое значение.