Страница 31 из 71
В одном недавнем разговоре, о Второй Миройвой войне и наших братоубийственных войнах, меня удивило, своей простотой и справедливостью, мнение одного поэта, на вопрос — откуда столько ненависти и кровожадности в нашем народе, которые так ярко проявились в последней войне, он, неожиданно для всех присутствующих, ответил -»Наш народ перестал исповедываться и просить прощения!» И правда, прощать, значить подражать Богу, а это самый верный путь, которым человек достигает Бога и брата, своим святым смирением разрушая преграды и крепости отчуждения и ненависти. Никогда человек не бывает так возвышен и прекрасен, чем тогда, когда он просит и ищет прощения у Бога и ближнего, обливаясь покаянными слезами. Не нужно забывать, что из всех живых существ, способность к покаянию, свойственна только человеку! Оно в нем, как в зенице вселенной, святой дар Неба, перстень на руке блудного сына, который возвращается из дальних скитаний к своему небесному Отцу, возвращая в его объятие и все творение.
По своей природе, покаяние не является чем–то, что навязывается человеку извне. Это внутренний бальзам для его души, что–то, в чем она прозревает и приобретает свое подлинное радование. Без него ни для ума нет здравоумия, ни для сердца покоя. Поэтому, совершенно прав доктор Владета Еротич, когда говорит, что потребность в исповеди самая глубинная и сокровенная потребность каждого человеческого существа. Она необходима и каждому человеку и каждому народу. Ибо, по словам А. Солженицына, великого проповедника всенародного покаяния нашего времени, величина и отдельной человеческой личности и народа, зависит от высоты его внутреннего морального и духовного развития. А это духовное и моральное развитие немыслимо и неосуществимо без духа покаяния и самоограничения.
Все это свидетельствует о том, что вопрос о покаянии и исповеди вопрос не формальной церковной дисциплины, но вопрос человеческого и всечеловеческого бытия или небытия и, как таковой — вечная непреходящая тема всех времен.
ЛИТУРГИЯ И ПОДВИЖНИЧЕСТВО
В древнем Патерике, сборнике изречений Египетских пустынников, содержится один удивительный эпизод, разговор Св. Макария Великого с черепом языческого жреца. Вот он: »Рассказывал старец Макарий — шел я однажды по пустыне и нашел череп. Когда я подтолкнул его маслиновой веточкой, череп вдруг заговорил. Я спросил — кто ты? Он ответил: я был жрецом идолопоклонников, которые когда–то жили здесь. А ты — духоносный Макарий. Когда в тебе разгорается сострадание и любовь к тем, кто мучается в аду и ты молишься о них, они получают утешение. Старец спросил: о каких муках и каком утешении ты говоришь? Отвечал ему череп: как небо высоко над землей, так высоко под нами пламя, в которое мы погружены с головы до ног. И что страшнее всего, мы не видим лиц друг друга, мы привязаны друг к другу спинами, но когда ты молишься за нас, тогда мы хотя бы частично можем видеть лица тех, кто рядом, вот в чем наше утешение. Заплакал старец и сказал: проклят день, когда рождается человек…»
Пустыня и если бы хотела, ничего не могла бы скрыть — своей обнаженностью, она свидетель обнаженной реальности. Отсюда и мудрость жизни в ней, рождена от соприкосновения с прасущностью жизни. Нигде граница между бытием, небытием и лжебытием не пролегает настолько ясно, как в пустыне. Поэтому нет ничего удивительного, что в этом, на первый взгляд, абсурдном, разговоре пустынника с черепом, через раскрытие потустороннего трагизма, раскрывается главный источник трагизма человеческой жизни. Что есть ад? — Невозможность общения с лицом другого, с ближним. И действительно, лицо другого — единственное утешениедля человека, живущего в пустыне — в реальной земной или потусторонней. Без этого утешения сам человек превращается в вопль отчаяния. Лицо, это раскрытие (откровение) личности, её светлый символ, выражение и отражение. Все энергии человеческого существа, добрые и злые, собраны и отражены в человеческих глазах, смехе, слезах. Свидетельство тому не только лицо живого человека, но и мертвого. Мертвые лица уносят с собой следы и отражения тех миров, которые человек поселил в себе еще при жизни. Поэтому и мы поем при погребении — «… вижу во гробе лежащую, по образу Божию сотворенную, красоту нашу…»
Если лицо — это чудный отсвет Божьего лика, ясно, что природа его — общение, а недостаток общения или отсутствие его — это разрушение его праисконной красоты. По признанию черепа того жреца, безличное присутствие другого, т. е. близость без возможности видеть его лицо, и общаться с ним, превращает существование в ад, а совместную жизнь, в адскую жизнь.»Погашенное» лицо другого, несравнимо хуже погашенного светильника в глухой ночи. Предметы присутствуют во тьме, но недостаточно освященные, они вселяют страх, угрожают, подстерегают, поглощенные мраком, они становятся присутствующим «ничем» или «чем–то», что леденит кровь ужасом. Это может быть и вещь, и зверь, и человек и мир: мрак поглощает лик и заменяет радость его созерцания — присутствием безликого чудовища, «связанность» спинами значит именно это.
Странно и удивительно, но это свидетельство о потусторонней адской реальности, полностью совпадает с мнением Сартра о присутствии другого в исторической реальности. «Другой — это ад», утверждает этот предводитель материалистического экзистенциализма. По его мнению, это утверждение о другом, прежде всего относится к присутствию Бога. Если существует Бог, значит, не существую «я», не существует моей свободы. Поэтому необходимо, чтобы Его не было. Но этот «человеколюбивый» богоубийца, «расправившись» с Богом, не знает как ему приступить к общению с человеком: теперь уже и его присутствие становится мукой, неприступной непробиваемой стеной. А где выход? — Прометеева безвыходность исторического существования…
В обоих случаях, и в свидетельстве мертвого черепа и в понимании еще живого, сартрова, скрывается, странно сказать, но это так: любовь к другому. В первом случае ясно, что речь идет о глубинном зове, крике о лике брата–человека. У Сартра любовь проявлена, как бессилие и подсознательная ненависть. Ненависть — это патологическое состояние любви: любви, которая разрушает и уничтожает. Патологическое бессилие общения, чтобы оправдать себя, обвиняет другого, будь то человек или Бог. Но там где исчезает лик другого, неминуема встреча с пустотой: героическое историческое самоутверждание человека, в действительности, ничто иное как бегство от этой пустоты и собственной болезенного бессилия, бегство к чему–то другому как к спасению. Самолюбие, алчность, похоть, всё это переполняет жизнь современного человека, и на самом деле всё это — искаженный отсвет поиска другого, стремления к нему.
И действительно, из этого вопля, молитве, о лице другого, рождена и соткана вся современная цивилизация. Может быть ни в одной другой эпохе, так ярко не проявился этот голод общения, его проявления разнообразны — колонии хиппи, советские колхозы, израильские кибуци, вспышки религиозных сект по всему миру, так называемое, обобществление орудий производства, уничтожение личности ради общественного блага, поиск хлеба для всех, и похоти как хлеба полноты — все это лицо и изнанка трагического волнения, вихрь которого захватил, оторванное от своего корня, человечество нашего времени.
Свидетельствуют об этом и освоение всё новых пространств космоса, и многие другие научные исследования, а всё это опять же поиск встречи с тайной природы, с тем, что не есть я, но другое, и другое без которого я немыслим. Таково устроение жизни — никто не попадает в такое безнадежное рабство к кому–то или к чему–то другому, как тот, кто ошибочно верит, что может быть свободен от него. Воистину, и другое и другой — наша радость и наше проклятие… Наш выбор состоит в том, чем они станут для нас — адом или раем.
Каким образом может быть связана православная Литургия, с этими беспокойными поисками современности, в которых раскрываются основные законы бытия, его земная и потустороняя трагика? Сразу нужно признать, что Литургия, кажется современному человеку, каким–то ископаемым осколком прошлого, экзотичным своей архаикой, но чуждым ритму его жизни.
Действительно, если Литургия это только религиозный ритуал и культ, тогда, в контексте важнейших вопросов человеческой жизни, совершение ее (занятие — досл.) совершенно беспредметно. Между тем, она есть нечто совсем иное, чем может показаться кому–то на первый взгляд. Она много глубже — в ней сокрыта и вся тайна Церкви, и раскрыта полнота христианского понимания жизни.