Страница 55 из 82
Избранные отрывки из математических сочинений Лейбница... С. 193). Геометрия бесконечномалых, т.е. дифференциальное и интегральное исчисление, имеют, по Лейбницу, очень высокий познавательный статус. В новой математике может быть более всего сказывается «гносеологическое богоуподобление» новой науки. Без лишнего пафоса, но вполне откровенно фиксирует Лейбниц в своих поздних работах, примыкающих к «Опытам теодицеи...
», этот титанический характер новой математики: «121. Хотя мы, по-видимому, и ничто перед бесконечным Богом, но преимущество его бесконечной мудрости состоит в возможности совершеннейшим образом заботиться о вещах, которые бесконечно меньше его, и, хотя они не имеют к нему никакого отношения, которое было бы доступно выражению, тем не менее между собою они находятся в известной соразмерности и должны сохранять порядок, установленный между ним и Богом. 122.
И геометры некоторым образом подражают Богу, когда они при помощи недавно открытого анализа бесконечно малых сравнивают друг с другом величины бесконечно малые и недоступные выражению и выводят более важные и полезные, нежели можно было думать, заключения даже для самых величин, допускающих выражения». (Лейбниц Г.В. Соч. Т. 4. С. 49-490). О.Беккер, один из авторитетнейших исследователей истории философии математики в нашем столетии, писал о Лейбнице: «Со своей неслыханно смелой мыслью, что власть человеческой символики простирается и на Бога, Лейбниц вероятно сильнее всех философов ощутил тайный мотив, вдохновляющий этот штурмующий небо, разбивающий границы эйдетического мышления полет западной, нордически-германской в своем ядре математики» (Вескеr О. Mathematische Existenz . Halle , 1927. S . 288).
В XX столетии многим представлениям лейбницевской науки был нанесен серьезный удар Это связано и с крушением логицистской программы обоснования математики, и с критикой эволюционизма, и с критикой науки, ориентированной на принцип непрерывности. Но критика лейбницевских представлений начата была еще его современниками. Уже Декарт и Паскаль, каждый исходя из своих собственных оснований, не могли признать до конца легальными научные методы, оперирующие с актуальной бесконечностью.
Оправдание последних у Лейбница всегда апеллировало к общефилософским архитектоническим принципам и к теологическим представлениям о Высшем Разуме, творящем и провиденциально управляющим всем миром. Но теологические принципы Лейбница всегда представляли собой вполне определенный тип богословия, далеко не бесспорный. Лейбницевские спекулятивные построения о Божественной воле в «Опытах теодицеи...
» — например, деление этой воли на первоначальную, среднюю и решающую — выглядят, используя известное выражение, явной «навязчивостью» по отношению к Богу. Святоотеческое богословие было в этом отношении всегда в высшей степени трезвым и целомудренным (Ср., например, интерпретации Лейбница и Василия Великого библейского образа фараона, противящегося повелениям Бога: Лейбниц Г.В. Т. 4. С. 19-190 (N 99)
; Творения иже во святых отца нашего Василия Великого, Архиепископа Кесарии Каппадокийския. Ч. IV . М., 1993. Репринт из-ва «Паломник». С. 151-152). Богословское искусство состояло в том, что рассуждая о Боге по методу аналогии, т.е. исходя из образа Божьего в человеке, нужно было всегда помнить об условности этой аналогии и не переносить на Бога антропоморфных представлений.
В противном случае, с неизбежностью возникают спекулятивные теологические построения, которые не просто ложны сами по себе. Обычно они выражают и ложные антропологические представления, вознесенные до уровня богословских конструкций. Земной человек, со всеми своими устремлениями и страстями начинает тогда строить Бога по своему образу и подобию...
Ложные же теологические перспективы приводят к формулировке ложных архитектонических принципов и, тем самым, к ошибочной ориентации науки. В целом, лейбницевское научно-философское и богословское наследие дает ярчайший, убедительнейший пример глубокой взаимозависимости человеческих представлений о природе и о Боге.
АПОФАТИКА И НАУКА § 1.
Апофатика Православное богословие всегда настойчиво подчеркивало два пути богопознания: катафатический (положительный) и апофатический (отрицательный). Бог дает нам познать себя в откровении. Именно из откровения самого Бога мы познаем Его как Любовь, Премудрость, Могущество и т.д. И это есть положительный путь богопознания — познания «Божиих имен».
Но одновременно в самом откровении Бог являет себя как трансцендентный, как то, что отлично от всего сущего, как не мир, как Божественное Ничто... «Поэтому и те, кто возлюбил Истину, — пишет Дионисий Ареопагит, — независимо от какой бы то ни было истины, должны воспевать пресущественное Богоначалие, которое является некой превышающей бытие Сверхблагостью, не как Разум или Могущество, не как Мышление, или Жизнь, или Сущность, но как (нечто)
совершенно исключающее какое-либо изменение, свойство, жизнь, воображение, представление, наименование, разум, мысль, мышление, сущность, состояние, основание, предел, беспредельность, то есть все, что присуще сущему»[vvvv] .То, что мы познаем в Боге, есть Его энергии, Его действования в мире. Однако нам не дано познать Бога в самом Себе. «Мы не можем мыслить Бога в нем Самом, в Его сущности, в Его сокровенной тайне.
Попытки мыслить Бога в Нем Самом повергают нас в молчание, потому что ни мысль, ни словесные выражения не могут заключить бесконечное в понятия, которые, определяя, ограничивают. Поэтому греческие отцы в познании Бога пошли путем отрицаний», — пишет В.Н. Лосский[wwww] . Этот путь отрицаний заставляет говорить о поднятии мистика к Богу как о вхождении в «Божественный мрак», где угасают всякие образы и имена, где Божество выступает как бездонная тайна...
Неслучайно здесь Лосский говорит и о бесконечности: отношение всех определений мысли к Богу выступает в конце концов как отношение конечного к бесконечному. Мы вернемся к этому еще ниже. В основаниях науки, как бы особно от богословия она себя ни утверждала, всегда лежит некая квазирелигиозная вера: вера в Истину, в Логос (мировые законы!), который правит миром и который может быть познан человеком.
Эта вера в истину всегда предшествует самой процедуре научного исследования, а не есть некоторый вывод из него. Любые выводы из научных теорий могут иметь только партикулярный, конечный смысл и не могут утверждать что-то о целом Вселенной. Убеждение же в закономерности мира есть именно представление о целом мира, которое присутствует в науке как ее a priori и имеет характер веры.
В особенности эта всязь научного знания и веры в Истину выступает у пионеров новоевропейской науки, которые должны были выстраивать здание науки, начиная с его фундамента. Так, например, у Декарта его переход от ситуации абсолютного сомнения к научному познанию сознательно опосредуется верой в доброго Бога, Бога, который не может обманывать человека[xxxx] ...
Встает естественный вопрос: в силу подобных квази-религиозных корней науки отражаются ли как-то апофатические представления религии в научном знании? На двух примерах мы показываем в этой статье, что подобное отражение действительно имеет место в науке: в форме прямого изучения бесконечного и в форме так называемого принципа недостаточного основания. Начнем с последнего. § 2. Принцип недостаточного основания. Принцип недостаточного основания (или принцип индифферентности)
непосредственно связан с принципом достаточного основания Лейбница: «...ни одно явление не может оказаться истинным или действительным, ни одно утверждение оправданным без достаточного основания, почему дело обстоит именно так, а не иначе...»[yyyy] Если же подобного достаточного основания не находится, то тогда в некоторых случаях делаются определенные выводы, подразумевая принцип недостаточного основания. Лучше разобрать это на примерах.
Важным примером применения принципа недостаточного основания является галилеевское «доказательство» закона инерции, как оно осуществлено в его знаменитом сочинении «Диалог о двух главнейших системах мира»[zzzz] . Любопытна логика этого «доказательства»: Галилей рассматривает движение шарика по наклонной (идеальной или близкой к этому) плоскости при придании ему определенного импульса.