Страница 107 из 111
Параллель между магией и техникой представлена в работе «Органопроекция». Особенно примечательно то, что в лекциях по философии культа дан образ Церкви, так сказать, в аспекте магии: чинопоследования обрядов представлены в качестве гарантирующих совершение таинства. Также и молитва есть не только свободное сердечное движение, выразившееся в слове, но и формула, построенная по определенному закону; в следовании этой формуле — по крайней мере, необходимое условие исполнения молитвы. Тот же самый оккультный энергетизм обнаруживается и в «Магичности слова»; с этим связано обращение Флоренского к оккультическим терминам (од, страж порога и др.).
456
Ср. с общей методологией труда «У водоразделов мысли» в разделе «Пути и средоточия» (наст. изд., с. 27).
457
Эта метода Флоренского заставляет вспомнить о сократовской майевтике. В «Теэтете» Сократ называет себя «повитухой», вызывающей к жизни знания, уже скрыто присутствующее в душах его собеседников.
458
Субстанция протяженная и субстанция мыслящая (лат.).
459
Понятие формы — одно из ключевых для мировоззрения Флоренского. По его мнению, интуиция формы восходит к идее дискретности: «…Дискретность реальности ведет к утверждению формы или идеи (в платоно–аристотелевском смысле) как единого целого, которое «прежде своих частей» и их собою определяет, а не из них слагается» (Автореферат. В кн.: Половинкин С.М. П.А.Флоренский: Логос против Хаоса. М., 1989, с. 9). Идея дискретности захватила Флоренского еще в бытность его студентом–математиком; интерес к ней был пробужден лекциями Н.В.Бугаева и вначале реализовался в такой области математики, как теория функций (см.: Флоренский П.А. Введение к диссертации «Идея прерывности как элемент миросозерцанияв. В сб.: Историко–математические исследования. Вып. 30. М., 1986.) Концепции числа («Пифагоровы числа»), образа («Иконостас») и слова («Мысль и язык», «Имена») пронизаны у Флоренского пафосом формы. Мыслитель полагал, что категория формы не является ценностью в послевозрожденческой культуре, в которой господствует принцип непрерывности. Свою современность, начало XX века, он переживал как конец возрожденческих представлений и видел в ней первые приметы новой органической эпохи («Итоги»).
460
р: «Основным законом мира Ф<лоренский> считает второй принцип термодинамики — закон энтропии, взятый расширительно, как закон Хаоса во всех областях мироздания» (Автореферат. В кн.: Половинкин С.М. П.А.Флоренский: Логос против Хаоса. М., 1989, с. 6).
461
Максвеллом впервые была решена статистическая задача о распределении молекул идеального газа по скоростям. Сюда и относится представление о «демоне–распределителе» — персонификации одного из параметров данной задачи. (Автор примечаний благодарит С.М.Половинкина за любезную помощь в связи с материалом примечаний 381 — 385.)
462
В философии имя Оствальда связывается с энергетическим миропониманием, в основе которого лежит представление об энергии как единственном истинно сущем начале бытия. «Энергию формы» Оствальд определяет следующим образом: «Твердое тело <…> обладает прежде всего определенной фигурой или формой <…> Изменение формы тела произошло только потому, что к нему приложена была работа <…> Работа или энергия, поглощенная упругим телом, зависит от его формы и поэтому называется энергией формы». Оствальд В. Натур–философия. М., б. г., с. 124).
463
Мировоззрением Гельмгольца был широко понимаемый энергетизм, соединяющийся с кантианством: представления о мире он считал символами, не имеющими ничего общего с существом вещей, и при этом был склонен механистически трактовать сложные природные явления. Исходя из понятия специфической энергии, соответствующей тому или другому виду ощущений, Гельмгольц, в частности, в области физиологической акустики развил идеи, согласно которым восприятие человеком звуковой энергии определяется строением органа слуха. Предметом его особого внимания стал так называемый кортиев орган, функцией которого считалось преобразование энергии звуковых волн в процесс нервного возбуждения. Гельмгольц полагал, что различные по высоте звуковые колебания воспринимаются различными отделами кортиева органа.
464
Лукреций Кар. О природе вещей. Кн. 4, с. 526 (Лукреций Кар Тит. О природе вещей. Пер. Ф.А.Петровского. М., 1958. Кн. 4, с. 526: «Ибо и голос и звук непременно должны быть телесны…»).
465
Ср. у Лосева: «Слово есть <…> некоторый легкий и невидимый, воздушный организм, наделенный магической силой чего–то особенное значить, в какие–то особые глубины проникать и невидимо творить великие события. Эти невесомые и невидимые для непосредственного ощущения организмы летают почти мгновенно; для них (с точки зрения непосредственного восприятия) как бы совсем не существует пространства. Они пробиваются в глубины нашего мозга, производят там небывалые реакции, и уже по одному этому есть что–то магическое в природе слова» (Философия имени. М., 1927, с. 68).
466
Метод Теплера, немецкого физика XIX — XX вв., остроумного экспериментатора, был изначально предложен как оптический метод обнаружения очень малых разниц в плотности прозрачных сред; делая невидимое видимым, он отличался высокой чувствительностью. Позже метод был применен к изучению распространения звука, процессов диффузии, движения газов.
467
В «Строении слова» Флоренский развивает представления о фонеме и морфеме как внешней и о семеме как внутренней форме слова. Если внешнюю форму слова Флоренский называет его телом, то семему он уподобляет его душе. Таким образом, уже в «Строении слова» выдвинуто представление о слове–организме, слове как живом существе, нашедшее свое дальнейшее развитие в «Магичности слова», а также в книге «Имена». Истоки же этого представления следует искать в «Общечеловеческих корнях идеализма».
468
Здесь, по–видимому, присутствует интуиция оккультического монизма: материя есть оплотненный дух, дух же — в той или иной мере разреженная материя. Стремление «примирить» дух и материю, привести их, так сказать, к общему знаменателю было одним из характернейших направлений мышления Флоренского. В его филологии это стремление проявилось чрезвычайно ярко — в частности, в «Магичности слова»; ту же оккультическую природу имеют попытки заполнить «пропасть между звуком и смыслом», сказавшиеся в каббалистических штудиях, которые предваряли написание книги «Имена». Теософская в своей основе идея воплощения духа обнаруживается также в образе, которым нередко пользуется Флоренский: дух «ткет» себе тела, тончайшим из которых является имя («Имена»), затем идут оболочки — астральная, физическая («Органопроекция»), — и этот «дом» духа распространяется вширь и далее. В него входят одежды, которые продолжают тело («Философия культа»), жилище, орудия труда, вся культура наконец («Органопроекция», «Homo faber»). В своих интуициях Флоренский часто был близок Р.Штейнеру, с трудами которого он был знаком (см. библиографию к книге «Столп и утверждение Истины»).
469
В состоянии рождения (лат.).
470
См.: De architectura, libri decem, V, 3; ed. F.Krohn, Lpz., 1912. (Русский перевод: Витрувий. Об архитектуре, кн. 1 — 10. СПб., 1790 — 97; также: Витрувий. Десять книг об архитектуре, пер. Ф.А.Петровского. Т. 1. М., 1936).
471
У Флоренского есть работа «О типах возрастания», написанная в 1906 году. (Богословский вестник, 1906, т. 2, № 7, с. 530 — 568). В ней он развивает идею, согласно которой духовное преуспеяние человека во времени определяется неким законом, имманентно присущим каждому. Эти законы — «типы возрастания» — Флоренский, следуя обычному для раннего периода его творчества методу аналогий между духовными реалиями и категориями математики, соотносит для иллюстрации с математическими функциями. При этом, скажем, символы 2х, х2, 2x указывают на разные типы возрастания, разную степень духовного горения, устремления к идеалу — тогда как 2х, 3х, 4х и т.д. знаменуют один тип. Данные представления о потенциях духовного роста Флоренский здесь вспоминает в связи с проблемой энергетики слова и душевной деятельности человека.
472
По Флоренскому, термин науки — это свившийся в одно «синтетическое» слово закон. Обоснование этой мысли предпринято в главе «Термин».
473
Ср. с идеями статьи «Общечеловеческие корни идеализма», посвященной собственно магии (Богословский вестник, 1909 г., т. 1, № 3, с. 413): «Слово кудесника — вещно. Оно — сама вещь. Оно, поэтому, всегда есть имя. Магия действия есть магия слов; магия слов — магия имен. Имя вещи и есть субстанция вещи. В вещи живет имя, вещь творится именем. Вещь вступает во взаимодействие с именем, вещь подражает имени. У вещи много различных имен, но — различна их мощь, различна их глубина. Есть имена более и менее периферические, и, сообразно с тем, зная, мы знаем более или менее вещь и могучи более или менее в отношении к ней. Непроницаемость вещи происходит от неумения заглянуть внутрь ее, в ее сокровенное ядро. Чем глубже мы постигаем вещь, тем больше мы можем. Кому известны сокровенные имена вещей, нет для того ничего неприступаемого. Ничто не устоит пред ведающим имена, и, чем важнее, чем сильнее, чем многозначительнее носитель имени, тем мощнее, тем глубже, тем значительнее его имя. И тем более оно затаено. Личное имя человека — это почти необходимое средство ведения его и волхования над ним».